Продолжение записок Николая Борисовича Голицына
Имея намерение отправиться к своему полку (здесь Киевский драгунский полк), я осведомился об его назначении и узнал, что "полковник Эммануэль (Георгий Арсеньевич) ранен под Бородиным и находится в отсутствии". Между тем я представился нашему дивизионному командиру графу Сиверсу (Карл Карлович), который предложил мне "остаться при нем в должности адъютанта".
Отступив верст 30 по Коломенской дороге, мы поворотили проселком на город Подольск.
15 сентября, под Красной Пахрой мы имели кавалерийскую стычку с неприятелем; день спустя, завязалось арьергардное дело при селе Чирикове. В тот же день мы прошли через Вороново, богатое поместье графа Ростопчина (Федор Васильевич), где этот великий гражданин, вполне достойный своей славы, предал огню свой собственный дом, осуществляя в малом виде мысль, которая превратила нашу древнюю столицу в груду пепла и развалин.
Не доходя до Тарутина, 22 сентября мы опять имели арьергардное дело; но можно было заметить, что неприятель не предполагал найти здесь главные наши силы, потому что он прекратил преследование.
К тому ж занятие Москвы, от которого Наполеон "ожидал конца войны, ослабило его обыкновенную деятельность": он был уверен, что "мы первые вступим в переговоры", и почитал второстепенным делом "распоряжения, нужные для дальнейшего хода кампании".
Таким образом, он упустил нас из виду; между тем Кутузов (Михаил Илларионович), пожалованный за Бородинское сражение в фельдмаршалы, укреплял Тарутинское местоположение и сосредоточивал на этом пункте все свои силы.
Эта позиция была выгодна тем, что прикрывала наши южные губернии и давала нам возможность ударить неприятелю во фланг или в тыл, куда бы он ни направил свои дальнейшая действия.
Мы простояли здесь в совершенном бездействии от 22 сентября до 5 октября.
Я должен сказать мимоходом, что, при вступлении в "тарутинский лагерь", корпусный командир, граф Остерман-Толстой (Александр Иванович), потребовал меня к себе для исполнения при нем должности адъютанта. В этом качестве я присутствовал при остальных событиях 1812 года.
Фельдмаршал Кутузов, получив достоверное известие, что "французская конница и многочисленный корпус под предводительством неаполитанского короля (здесь Мюрат) сосредоточились у деревни Виньковой, перед нашей позицией несколько вправо, решился "возобновить военные действия".
Вечером, 5 октября, мы выступили из Тарутина и, сделав ночной переход, на рассвете очутились перед французами, которых "наше неожиданное появление" привело в замешательство. Последовало Тарутинское дело.
Через неделю мы уже были под стенами Малоярославца.
Наполеон употребил последние усилия: Малоярославец несколько раз переходил из рук в руки, но к вечеру наша армия успела построиться позади города. Ночь прекратила сражение.
На другой день, 18 октября, мы заняли выгодную позицию в уверенности, что неприятель возобновит атаку. Удивление наше было чрезвычайно, когда мы узнали, что Наполеон решился отступить и направил свой путь на Смоленскую дорогу, столько раз опустошенную.
Час освобождения настал: сердца наши исполнились радости и надежд. "Велик русский Бог!", - восклицали мы в восторге. Всякий, кто носит военный мундир и любит свою родину, поймет наши страдания при виде бедствий России; но в эту минуту, когда надежда победы и освобождения превратилась в уверенность, мы все ожили сердцем.
По вступлению в Малоярославец, желая воздать Богу благодарное молебствие "за избавление отечества от опасности и за явное его покровительство", я поспешил к тамошнему собору. Но как выразить чувство крайнего негодования, когда, приготовив ум и сердце к молитве, спеша в церковь с мыслью "о благости Всевышнего", я прочитал на дверях его храма надпись "Ecuries du général Guilleminot!" (Конюшни генерала Гильемино).
Я заглянул в церковь и увидел, что гнусная надпись не обманывала. Я долго не мог опомниться от волнения, произведённого во мне этим поруганием святыни. В то время я вполне понял и испытал "жажду мщения". Впрочем, это горестное зрелище возобновлялось потом при каждой церкви, мимо которой проходил неприятель.
Для предупреждения неприятеля на большой Смоленской дороге, нам предписано было идти на Вязьму, через город Медынь.
Удивительно, что Наполеоне не избрал этой дороги, кратчайшей и не разоренной. Октября 22 мы явились в 4-х верстах от Вязьмы. Корпус генерала Милорадовича (Михаил Андреевич) сильно теснил французского маршала Даву; мы ударили ему во фланг и довершили его поражение.
Вечером мы заняли Вязьму, объятую пламенем. Неприятель набросал гранат в дома; их треск был слышен во всех частях города, в продолжение целой ночи.
Здесь представляется одно замечательное обстоятельство, которое ясно показывает, что перст Божий назначил французскую армию к истреблению.
Сражение под Вязьмой происходило 22 октября, в прекрасную теплую погоду, при ярком солнце. Мы даже досадовали, что "такое благоприятное время дозволит Наполеону уйти от русских морозов". Но в ночи, того же самого числа, вдруг поднялась сильная метель, и мороз в 18 градусов (у моего генерала, графа Остермана, был термометр; здесь Реомюра = 22 градуса по Цельсию) неожиданно установил жестокую зиму, которая после того не прекращалась.
Мы продолжали преследование, при котором беспрестанно встречали ужаснейшие картины смерти. На каждом шагу нам попадались несчастные, остолбеневшие от холода; они сначала шатались как пьяные, потому что мороз добирался до мозга, и потом падали мертвые. Другие сидели около огня в страшном оцепенении, не замечая, что их ноги, которые они хотели отогреть, превратились в уголь.
Многие с жадностью ели сырую падалину. Я видел, как некоторые из них, дотащившись до мертвого тела, терзали его зубами и старались утолить этой отвратительной пищей голод, который их мучил.
Мы не могли подать помощи этим несчастным, потому что сами имели нужду в необходимых потребностях жизни, идучи по дороге, опустошаемой каждый день с начала кампании. Я целую неделю довольствовался простыми сухарями и хлебной водкой, которая нечаянно случилась у маркитанта: мой генерал никогда не держал у себя стола во время похода.
Ночь 26 октября была для меня самая ужасная.
Мы целый день дрались под Дорогобужем, вытесняли неприятеля из занятого им укрепления и отбили многих наших пленных, - в том числе конной гвардии полковника Соковнина (Борис Сергеевич) и поручика князя Петра Голицына; а на ночь я расположился на биваках, в снегу, в 26 градусов мороза, при сильном ветре, без соломы, без дров и без пищи.
У меня не было теплой одежды, потому что, находясь всегда в передовых войсках, я не имел даже возможности запастись вещами нужными для зимы. Труды этой кампании расстроили мое здоровье и оставили в нем следы, которые не исчезли до сих пор.
Недостаток съестных припасов был причиной, что, не доходя до Смоленска, нас поворотили в Кобызёво, проселочной дорогой, по которой мы продолжали путь без важных происшествий.
Однако, в это время, мне случалось делать такие утомительные поездки по приказанию моего генерала, что однажды я проскакал около 80-ти верст верхом на одной и той же лошади и наконец, заехал в глубокий снег, откуда не мог уже ее вытащить.
Я был один, в необозримой снежной пустыне. К счастью моему, отставший фургон из главной квартиры заблудившись, проезжал этим местом, и вывел меня из ужасного положения, где мне оставалось только замерзнуть.
Наш корпус не участвовал в прочих событиях кампании 1812 года.
Фельдмаршал, желая дать армии время успокоиться после таких великих трудов, предоставил адмиралу Чичагову (Павел Васильевич) и графу Витгенштейну (Петр Христианович) довершать поражение неприятеля при переходе через Березину. Но это не входит в состав моего повествования: я не был в Березинском деле.
Проводив армию до Минской губернии и удостоверившись, что нам уже не будет случая приобрести славы, я отпросился в отпуск в Москву, куда вступил мой отец (Борис Андреевич Голицын) с ополчением Владимирской губернии, которым он командовал.
Я ехал в Москву по той же усеянной трупами дороге, через Смоленск, опустошенный пожарами и взрывом укреплений, через Дорогобуж, Вязьму, Гжатск и Можайск. Каждый шаг по этой "огромной могиле" возобновлял во мне воспоминания, еще свежие и живые. Везде встречал я тысячи подвод, нагруженных мертвыми телами к сожжению. Это горестное зрелище подавало повод к размышлениям, не слишком выгодным для чести человеческого рода.
Я приехал в Москву 4 декабря. Но Москва ли это была? Деревянные дома, которых было так много, исчезли; на месте их торчали высокие, голые трубы. Каменные строения превращены в безобразные, закоптелые стены; Кремль взорван, церкви сожжены, или разграблены и осквернены.
В таком виде предстала глазам моим Москва белокаменная в декабре 1812 года.
Я узнал в Москве "об изгнании из России последних остатков французской армии, уцелевших от общего истребления": этот результат давно уже предвидели. Но переправа Наполеона через Березину не удовлетворила наших ожиданий.
Кампания 1813 года не могла открыться прежде весны, следовательно у меня было довольно времени. Но так как я решился ехать на почтовых лошадях только до границы, а оттуда "продолжать путь на своих", то я оставил Москву около половины февраля с намерением "явиться прямо в свой полк".
Для этого я поехал на Белосток, Варшаву и Дрезден. Перемены, совершенные успехами нашего оружия, казались мне сновидением. В 6 месяцев мы перешли из затруднительного положения, которому я никак не мог предвидеть такой скорой и блистательной развязки, в самое сердце Германии.
С каким уважением и даже восторгом, принимали тогда русских офицеров жители этой Германии, которые после долгого угнетения под игом Наполеона видели в нас будущих избавителей и людей, показавших первый пример сопротивления непобедимому. Впрочем должно отдать справедливость победителям: они были достойны такого лестного приема; в них вовсе не было того хвастовства, которое даже извинительно после подобных торжеств.
Русский офицер и солдат умеют воздавать Богу то, что принадлежит Богу, и кесарю то, что принадлежит кесарю.
Узнав в Дрездене, что Киевский драгунский полк, в котором я служил, стоит в Цвиккау, саксонском городе, лежащем за 14 миль, я отправился прямо туда и явился к моему начальнику, генерал-майору Эммануэлю, который принял меня чрезвычайно ласково и предложил "остаться при нем".
Я не мог пожелать ничего лучшего, и почитал счастьем "учиться военному делу" под руководством такого опытного наставника. Я поспел к самому началу военных действий: через несколько дней произошла Лютценская битва, которая не имела для нашего отряда никаких других последствий, кроме отступления к Дрездену, куда шла вся прусско-российская армия.
Для яснейшего уразумения событий необходимо бросить взгляд назад.
Наполеон, избегнув участи, которая ожидала его при переправе через Березину и, видя, что его присутствие более не нужно для погибающей армии, оставил ее на произвол бедственной судьбы и поспешил в Париж, чтобы употребить все средства для образования войска и отразить наши покушения, неизбежные после тех огромных успехов, которые мы получили.
Его деятельность и снисходительность Сената, который по его воле издавал законы о наборе нужного числа конскриптов, создали в непродолжительное время новую армию, впрочем, бедную конницей: кавалериста труднее выправить, чем пехотинца; притом же легче заменить выбывших из строя людей, нежели лошадей.
Зима с 1812 на 1813 года была употреблена на образование и сосредоточение новой французской армии; в апреле она уже была готова к выступлению в поход под личным предводительством своего императора.
В это время Пруссия присоединилась к России для общих усилий в войне "против честолюбия одного человека". Начало кампании, ознаменованное сражением при Лютцене, после которого последовало отступление союзных войск к Дрездену, должно было сообщить более уверенности в самих себе французским конскриптам и возвысить надежды Наполеона: он снова видел себя победителем и начальником армии, созданной как бы волшебством.