— Сколько, говоришь? Пятьдесят тысяч? И она требует всё?
— Всё до копейки. Говорит, за амортизацию стен и моральный ущерб от моего присутствия.
— Ну ты даёшь. Жадность — это не порок, это хобби. А у твоей, похоже, это работа на полную ставку.
На этом странные разговоры, повисшие в воздухе, пока оставим и перенесёмся туда, где пахло свежей стружкой и лаком.
Часть 1. Янтарная пыль в лучах заката
Мастерская Тимофея напоминала храм, где вместо икон висели стамески, рубанки и пилы всех мастей. Воздух здесь был густым, напоённым запахом дуба, сосны и дорогих пропиток на основе пчелиного воска. Тимофей, широкоплечий мужчина с руками, которые, казалось, могли гнуть подковы, но при этом с нежностью полировали хрупкие резные балясины, заканчивал работу над масштабным проектом.
Это была винтовая лестница для загородного дома одного известного ресторатора. Заказ сложный, дорогой, требующий ювелирной точности. Тимофей провёл рукой по гладкому перилу, ощущая тепло дерева. Ни сучка, ни задоринки. Идеально.
Рядом, сметая опилки в большую кучу, возился его напарник Лёха — парень шустрый и толковый.
— Тим, а Тим, — Лёха опёрся на метлу. — Ты вот скажи, ты правда с тёщей живёшь? При таких-то заказах? Этот ресторатор тебе сейчас отвалит сумму, на которую можно год на Бали сидеть и кокосы пить.
Тимофей усмехнулся, протирая лоб тыльной стороной ладони.
— Деньги любят счёт, Лёха. Мы с Тоней квартиру хотим. Свою. Большую, чтобы детская была, чтобы мастерская рядом. А снимать сейчас — деньги на ветер. Тёща, Лариса Петровна, сама предложила. Мол, места много, трёшка сталинская, живите, копите. Кто ж знал, что бесплатный сыр только в мышеловке, и то для второй мышки.
— С тёщами, брат, ухо востро держать надо, — хохотнул Лёха. — Вот тебе загадка, слушай, старый анекдот, но жизненный. Представь, у тебя десять тысяч рублей. Тебе звоню я и прошу занять пять тысяч. После звонит тёща и просит ещё пять штук. Вопрос: сколько у тебя осталось?
Тимофей на секунду задумался, прикидывая арифметику:
— Ноль?
— Не-а! — Лёха поднял указательный палец. — Осталось десять тысяч и два пропущенных звонка!
Тимофей рассмеялся, гулкий смех отразился от высоких потолков цеха.
— Добрый ты, Лёха. Но я так не могу. Уважение должно быть. Пожилой человек всё-таки. Ладно, давай собираться. Сегодня день расчёта, шеф обещал премию накинуть за срочность.
Вечером Тимофей возвращался домой с внутренним трепетом. На карте лежала сумма, которая значительно приближала их с Антониной к мечте. Он представлял, как обрадуется жена. Тоня работала в городском архиве, работа не пыльная, спокойная, но платили там скромно. Она была тихой, словно прозрачной, но Тимофей знал: внутри у неё стальной стержень. Просто с матерью ей было сложно. Лариса Петровна была женщиной громкой, вездесущей и подавляющей, как асфальтоукладчик.
Часть 2. Территория завышенных ожиданий
Квартира Ларисы Петровны встречала запахом жареного картошки и едва уловимым ароматом старых вещей, который не выветривался даже при открытых окнах. Высокие потолки, лепнина, длинный коридор — всё здесь дышало былым величием, которое хозяйка тщательно оберегала.
За ужином атмосфера была натянутой. Лариса Петровна, дородная женщина с причёской, которая не менялась с восьмидесятых, грозно постукивала ложкой о край тарелки.
— Ну что, зятёк, — начала она без предисловий, едва Тимофей успел проглотить первый кусок жаркого. — Слышала я, ты заказ сдал. Большой, говорят, заказ. Лестницу кручёную для богатея.
Тимофей кивнул, улыбнувшись жене. Антонина, сидевшая напротив, чуть сжала плечи, предчувствуя бурю.
— Сдал, Лариса Петровна. Всё отлично прошло. Клиент доволен, даже бонус выписал.
— Бонус — это хорошо, — глаза тёщи хищно блеснули. — Значит, денег у тебя теперь куры не клюют. Вот что я решила. Вы живёте у меня уже второй месяц. Воду льёте, свет жжёте, амортизация помещения идёт...
— Мам, мы же договаривались, что мы оплачиваем всю коммуналку и продукты, — тихо вставила Антонина.
— Цыц! — гаркнула мать, не глядя на дочь. — Я с мужчиной разговариваю. Так вот, Тимофей. Раз у тебя такие доходы попёрли, будет справедливо, если ты свою зарплату мне отдавать будешь.
— Простите? — Тимофей замер с вилкой у рта. — Всю?
— А чего мелочиться? — Лариса Петровна откинулась на спинку стула.
"Зарплату вам? За то, что живём у вас?" — передразнил её слова в мыслях Тимофей, всё ещё надеясь, что это какой-то абсурдный юмор.
— Тимофей думал, что тёща пошутила, — произнёс он вслух, глядя прямо в глаза родственнице.
— Шутки у Петросяна в телевизоре, — отрезала Лариса Петровна. — А тут жизнь. Я вас пустила, я терплю неудобства. Ты тут ходишь, половицами скрипишь. В общем так: карта у тебя с собой? Переводи сейчас. Или наличными давай. Я лучше знаю, как деньгами распорядиться, а то вы, молодые, всё на ерунду спустите. На квартиру они копят... Знаем мы, в ипотеку влезете, а потом ко мне же прибежите деньги клянчить. А так — у меня всё в сохранности будет.
Антонина побледнела. Она знала мамину "сохранность". Деньги пропадали в недрах её шкатулок, тратились на какие-то "инвестиции" в чудо-кастрюли или БАДы, а обратно их было не выпросить даже под дулом пистолета.
Тимофей медленно положил вилку. Его лицо, обычно открытое и добродушное, стало непроницаемым, как дубовая доска.
— Значит, условие такое: вся зарплата вам за право проживания? — уточнил он.
— Именно, — торжествующе кивнула тёща. — Не нравится — никто не держит. Хотя куда ты пойдёшь на ночь глядя?
— Справедливо, — кивнул Тимофей. Он встал из-за стола. — Спасибо за ужин.
Он вышел в коридор. Антонина вскочила, чтобы побежать за ним, но мать схватила её за руку.
— Сиди! Пусть проветрится, подумает. Придёт шёлковый. Куда он денется с подводной лодки.
Но Тимофей не пошёл "проветриваться". Он пошёл в комнату, которую они занимали, и достал большую спортивную сумку. Через пятнадцать минут он вышел в прихожую. Одетый, с вещами.
В ванной комнате зияла дыра — ремонт был в самом разгаре. Тимофей неделю назад сбил старую советскую плитку, демонтировал раковину и начал готовить стены под новую, дорогую отделку, которую сам же и купил.
Он заглянул в ванную, оценил фронт работ. Мешки со смесью, инструменты, новые смесители в коробках. Он взял коробки с дорогой сантехникой, сунул их в отдельный пакет. Инструменты в ящик.
— Ты что это удумал? — Лариса Петровна выплыла в коридор, вытирая руки полотенцем. Увидев сумку, она замерла. — Пугать меня вздумал?
— Нет, Лариса Петровна. Выполняю ваши условия. "Никто не держит". Я съезжаю. Прямо сейчас.
— А деньги?!
— Деньги останутся при мне. На три аренды хватит, ещё и на такси останется.
— Ах ты, неблагодарная скотина! — крикнула тёща. — Я тебя приютила, обогрела! А ремонт?! Ты ванную разворотил! Кто доделывать будет?
— А это уже вопрос к хозяину квартиры. Я здесь больше не живу, а значит, и работать здесь не обязан. Бывайте.
Дверь закрылась. Наступила тишина, в которой было слышно, как капает вода из старого крана на кухне.
Часть 3. Руины семейного очага
Антонина сидела на кухне, глядя в одну точку. Внутри у нее что-то оборвалось. Она видела, как Тимофей собирался. Спокойно, методично. Он не позвал её с собой. Не сказал: «Собирайся, Тоня, уходим». Он просто ушёл, спасая себя от этого безумия. И она его понимала. Но обида всё равно колола сердце — он оставил её одну на амбразуре.
Лариса Петровна ходила по квартире.
— Нет, ты видела?! Каков подлец! Бросил всё! Ванная как после бомбёжки! Бетон голый торчит! Ты! — она ткнула пальцем в дочь. — Звони ему! Пусть вернётся и доделает! И деньги пусть несёт! Иначе я на него в суд подам за порчу имущества!
Антонина медленно подняла глаза. Взгляд её, обычно мягкий, сейчас стал жёстким, колючим. Она работала в архиве. Работа с документами учит вниманию к деталям и... терпению. Но любому терпению приходит конец.
— Мам, ты сама его выгнала, — голос Антонины звучал сухо, безэмоционально.
— Я?! Я его учила жизни! А он, слабак, сбежал! Тварь жадная! Псих ненормальный! Устроил погром и смылся! — Лариса Петровна перешла на ультразвук. — А ты сидишь?! Значит так. Раз муж твой сбежал, платить будешь ты. Давай деньги на ремонт. Нужно нанимать мастеров, раз этот рукожоп сбежал. Мне в разрухе жить не пристало!
Антонина встала. В ней закипала та самая злость, которой так боялся Тимофей, но которой совершенно не ожидала мать.
— Денег хочешь? — спросила Тоня.
— Да! За моральный ущерб и на ремонт! Сейчас же!
Антонина молча вышла в комнату. Она достала из шкатулки конверт — свою заначку, отложенную "на черный день". Вернулась на кухню.
Мать жадно следила за её руками.
Антонина достала пачку купюр. Пересчитала.
— Здесь ровно столько, сколько стоит вызов бригады, чтобы зашить всё самым дешёвым пластиком. Тимофей хотел класть итальянскую плитку, которую сам купил. Он её не забрал, она на балконе. Но ты получишь только на пластик.
Она бросила деньги на стол. Купюры веером разлетелись по клеёнке.
— Это тебе. А я ухожу.
— Куда?! — опешила Лариса Петровна.
— К мужу. Или в гостиницу. Ты ведь хотела денег? Ты их получила. А семью ты потеряла бесплатно.
Антонина пошла одеваться. Мать бежала за ней до самой двери, крича про предательство, про то, что она вырастила змею, про то, что муж её — нищеброд и психопат.
Тоня лишь накинула пальто, обула ботинки и взялась за ручку двери.
— Не делай это! — кричала мать.
— Не жди, — бросила Тоня и захлопнула дверь, отрезая крики, запах старого жареного лука и душную атмосферу материнской "любви".
Оставшись одна, Лариса Петровна посмотрела на закрытую дверь. Тишина квартиры навалилась на неё тяжелым одеялом. Она вернулась на кухню, собрала разбросанные деньги. Сумма была приличной, но радости не принесла. Она села на табурет и вдруг разрыдалась. Громко, навзрыд. Она не хотела, чтобы так вышло. Но её характер, этот проклятый характер, который когда-то выжил из дома отца Тони, снова сыграл с ней злую шутку. Вместо того чтобы признать ошибку, она, размазывая тушь по щекам, искала виноватых.
Часть 4. Провода, несущие яд
Вечер того же дня. Антонина нашла Тимофея в небольшой гостинице недалеко от их бывшей квартиры. Он не удивился её приходу, просто обнял. Молча. Крепко. В этом объятии было всё: и извинение за то, что ушёл первым, и благодарность за то, что она пришла.
А Лариса Петровна, умывшись и выпив валерьянки, решила действовать. Признавать поражение было не в её правилах. Она взяла телефон и набрала номер свекрови, матери Тимофея — Елены Сергеевны.
Гудки шли долго. Наконец, трубку сняли.
— Алло? — спокойный, интеллигентный голос.
— Елена Сергеевна? Это Лариса. Я звоню вам сказать, кого вы воспитали! — начала Лариса Петровна, набирая обороты. — Ваш сын — вор и вандал!
— Что случилось?
— Он разгромил мне квартиру! Снял всю плитку в ванной, бросил всё в разрухе и сбежал! Украл у меня покой, довёл мою дочь до истерики, она тоже ушла! Это не мужчина, это истеричка в штанах! Жадный, наглый хам! Я требую, чтобы вы повлияли на него! Пусть вернётся, сделает ремонт и выплатит компенсацию!
На другом конце провода повисла пауза. Елена Сергеевна, женщина мудрая и выдержанная, работавшая всю жизнь врачом-хирургом, видела людей насквозь. Она знала своего сына. И знала, что Тимофей мухи не обидит, пока его не загонят в угол.
— Лариса Петровна, — голос был холодным, как медицинская сталь, но вежливым. — Если Тимофей ушёл, значит, на то была веская причина. Мой сын умеет строить, а не ломать. А если он что-то разрушил в вашем доме, возможно, этот дом уже сгнил изнутри?
— Что вы несёте?! Вы его покрываете!
— Спокойной ночи, Лариса Петровна. Примите успокоительное.
Короткие гудки. Лариса Петровна отшвырнула телефон на диван. Она чувствовала, как внутри всё клокочет. Никто её не поддержал. Все против неё. "Ну и пусть! — подумала она. — Я и одна проживу. С деньгами".
Часть 5. Холодные стены одиночества
Прошло два месяца. Лариса Петровна заболела. Сначала это была обычная простуда, но на нервной почве она переросла в затяжной бронхит с осложнениями. Лежала она дома, в своей огромной квартире, где теперь было слишком тихо. Ванная так и стояла ободранной — тех денег, что кинула Тоня, хватило бы на ремонт, но Лариса пожадничала и решила "пока так пожить", а деньги спрятала.
Она позвонила дочери. Голос был слабый, жалобный.
— Тоня, мне плохо. Температура... Хлеба нет...
Антонина приехала через час. Тимофея с ней не было. Тоня вошла в квартиру, и Лариса Петровна поразилась перемене в дочери. Антонина выглядела... другой. Уверенной, спокойной, жёсткой. Она была хорошо одета, новая стрижка.
Тоня молча прошла в кухню. Лариса слышала, как гремят кастрюли. Дочь сварила бульон, прибралась в комнате, проветрила, сходила в аптеку. Всё делала молча, чётко, механически.
— Тонечка, — заискивающе начала мать, приподнимаясь на подушках. — Как вы там? Может, вернётесь? Я простила Тимку. Пусть доделает ванную, и живите. Денег с вас брать не буду... половину.
Антонина поставила поднос с лекарствами и тарелкой бульона на тумбочку. Посмотрела на мать сверху вниз.
— Мы купили квартиру, мама. Вчера сделку закрыли. Ипотека, конечно, но Тимке большой заказ подвернулся, первый взнос хороший внесли. Так что нам есть где жить.
— Как купили? — опешила мать. — А я? Я же здесь одна болею!
— У тебя есть сиделка. Я оплатила услуги агентства на две недели. Завтра придёт женщина, будет ухаживать. Два часа в день.
— Чужая баба в моём доме?! — возмутилась Лариса. — Мне дочь нужна!
— У дочери своя семья. Ты ведь сама сказала: "Мой дом — мои правила". Вот и живи по своим правилам.
Антонина поправила сумку на плече и достала папку с документами.
— И ещё, мама. Есть один разговор, который мы откладывали. Помнишь, ты всегда говорила, что отец ушёл и ничего нам не оставил? Что эта квартира — исключительно твоя заслуга?
— Конечно! Он был ничтожеством!
— Ты лгала.
Антонина положила папку на одеяло.
— Я работаю в архиве. Я подняла документы на квартиру. И нашла дарственную. Отец, уходя, переписал свою долю на меня. Но не просто переписал. Квартира приватизирована так, что две трети принадлежат мне. Ты владеешь только одной третьей. Я молчала, потому что жалела тебя. Боялась расстроить. Тимофей тоже знал, но молчал из уважения.
Лариса Петровна схватила бумаги. Она читала сухие юридические строки и на глазах бледнела.
— Но... я же мать... Я же платила квартплату...
— С моих денег, которые я давала тебе "на хозяйство", — отрезала Антонина. — Так вот. Я решила свою долю продать.
— Что?! — Лариса чуть не подавилась воздухом. — Кому?! Сюда въедут чужие люди?! В мою квартиру?!
— В нашу квартиру. Если ты не хочешь жить в коммуналке с чужими людьми, у меня есть предложение. Мы продаём эту квартиру целиком. Денег хватит, чтобы погасить нашу ипотеку и купить тебе хорошую однушку. С ремонтом. В спальном районе.
— Однушку?! Мне?! Из этих хором?!
— Или коммуналка с веселыми соседями, которые выкупят мои две трети за бесценок, потому что "прокуренная трешка с разбитой ванной" стоит не так много, как ты думаешь. Решай. У тебя есть время, пока я оформляю документы.
Антонина развернулась и пошла к двери.
— Ты не посмеешь! — закричала ей в спину мать, но крик перешёл в кашель. — Это всё твой муж тебя подговорил!
— Нет. Это я сама. Тимофей, кстати, был против. Он предлагал оставить тебе всё и просто уйти. Но я посчитала. И поняла, что моя нервная система стоит дороже, чем твои квадратные метры.
Дверь закрылась. Лариса Петровна осталась одна в своей огромной, пыльной квартире с высокими потолками, которые теперь казались сводами склепа. Она смотрела на копии документов, потом на недоделанную ванную, потом на пачку денег, которую так и не потратила.
Её мир, построенный на тирании и уверенности в том, что все ей должны, рухнул. Её дочь, тихая "архивариус", оказалась страшнее любого коллектора. Она пришла не с битой, а с законом и холодной правдой.
Лариса Петровна поняла, что проиграла. Проиграла не зятю, не деньгам, а собственной жадности, которая оставила её королевой... королевой руин.
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»