Часть 1. Тени минувшего пожара
Лес дышал гарью даже спустя год в воспоминаниях Урбана. В тот день, когда он, еще будучи старшим лесничим, кинулся в огненную пасть, спасая молодняк сосен, мир для него был простым и понятным. Был огонь — враг, и был он — герой. Шрамы на спине затянулись, превратившись в жесткую, стянутую карту боли, похожую на тепографические снимки, с которыми работала его жена. Но если кожа зажила, то душа Урбана, казалось, обуглилась и покрылась коркой вечной обиды на судьбу.
Он лежал на диване, уставившись в потолок, где старая люстра отбрасывала причудливые тени. Прошел год. Двенадцать месяцев, в течение которых сочувствие окружающих трансформировалось в недоумение, а затем — в глухое раздражение. Сначала Урбан наслаждался ролью раненого ветерана лесной охраны. Светлана, его жена, порхала вокруг, меняла повязки, покупала дорогие мази, работала за двоих, чтобы оплачивать реабилитацию. Но реабилитация закончилась, а Урбан с дивана так и не встал.
Его некогда сильные руки, привыкшие к топору и рулю внедорожника, теперь знали только тяжесть пульта от телевизора и смартфона. Он обрюзг. Но самое страшное изменение произошло не с телом, а с мыслями. В его голове поселилась навязчивая, липкая идея: мир ему должен. Он пострадал, он горел, а значит, теперь имеет право на вечный отдых.
— Урбан, обед на плите, — эхом в памяти прозвучал утренний голос жены.
В тот день он даже не повернул головы. Светлана, умная, красивая женщина, лучший кадастровый инженер в городе, превратилась для него в обслуживающий персонал. Он чувствовал, как внутри него растет презрение к её суете, к её чертежам, к её попыткам вернуть его к жизни. Страх перед будущим, где нужно снова работать и доказывать свою состоятельность, он маскировал наглостью и показным величием.
Он встал, чувствуя, как хрустят суставы, и подошел к зеркалу. Оттуда на него смотрел не герой, а обросший, потухший человек с бегающими глазками. Но Урбан подмигнул отражению. Сегодня всё решится. Сегодня он покажет, кто здесь главный, даже если этот «главный» уже год живет за чужой счет.
Часть 2. Координаты разлома
В офисе кадастровой палаты пахло озоном от работающих плоттеров и крепким кофе. Светлана сидела за своим столом, обложенная картами межевания. Линии на бумаге были четкими, границы участков — незыблемыми. Всё в её работе поддавалось логике и закону. Всё, кроме её семейной жизни.
Она потерла виски. Голова гудела от напряжения. Утренний скандал стал последней каплей. Урбан не просто отказался искать работу, он заявил, что его «творческий отпуск» затянется еще на неопределенный срок, и потребовал новую игровую приставку, чтобы «отвлекаться от фантомных болей».
— Свет, ты опять смотришь в одну точку, — К ней подошла коллега с папкой документов. — Ты когда последний раз улыбалась?
— Не помню, Марин. Наверное, до пожара, — тихо ответила Светлана.
Она вспомнила, как любила Урбана. Того, прежнего — сильного, пахнущего хвоей и ветром. Но того человека больше не было. В её квартире жил паразит, который питался её силой, её деньгами и её терпением. Любовь не умерла мгновенно, она истончалась, как старая бумага, пока не рассыпалась в прах, оставив после себя только горький привкус предательства. Он предал их общее будущее ради лени.
Светлана резко отодвинула клавиатуру. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, зародился холодный, стальной шар. Это была не истерика, не женская обида. Это была ярость инженера, который видит, что конструкция аварийна и подлежит сносу.
— Я подаю на развод, — произнесла она вслух, и эти слова прозвучали громче, чем шум принтера.
Она достала телефон и набрала номер мужа. Гудки шли долго, словно он раздумывал, оказывать ли ей чести разговором.
— Да? — лениво ответил Урбан.
— Собирай вещи. Я вызвала твою маму, чтобы она помогла тебе переехать. Сегодня.
Она отключилась, не давая ему вставить ни слова. Руки дрожали, но разум был чист. Границы её жизни были нарушены, и пришло время жестко отчертить свою территорию. Она не знала лишь одного: Урбан не собирался уходить с пустыми руками. Его жадность, взращенная за год безделья, уже нарисовала ему план, который он считал гениальным.
Часть 3. Кухня абсурда
Вечернее солнце заливало кухню тревожным багряным светом. В воздухе висело напряжение такой плотности, что его, казалось, можно было резать ножом. В углу, сжавшись на табурете, сидела Галина Петровна — мать Урбана. Женщина старой закалки, честная и трудолюбивая, она смотрела на сына с немым ужасом.
Посреди кухни стоял сам Урбан. Вокруг него громоздились сумки с одеждой, но он не спешил их закрывать. В руках он держал листок бумаги, исписанный его размашистым почерком.
Светлана стояла у окна, скрестив руки на груди. В её глазах не было слез, только ледяное презрение.
— Ты это серьезно? — её голос был тихим, но от него повеяло могильным холодом. — Ты год ничего не делал, а теперь при разводе выставил счёт, что жил в моей квартире?
— А ты как думала, Света? — Урбан ухмыльнулся, чувствуя свое мнимое превосходство. — Я мужчина. Моё присутствие здесь обеспечивало тебе защиту, статус замужней женщины и... удовлетворение определенных потребностей. Я подсчитал по рыночным ценам: охрана, эскорт-услуги, амортизация моего здоровья. Итого — триста тысяч рублей компенсации за мое проживание на твоей территории. Плюс моральный ущерб за то, что ты меня выгоняешь в моем состоянии.
— Сынок... — подала голос Галина Петровна, закрывая лицо руками. — Что ты несешь? Побойся Бога! Светлана тебя кормила, лечила, одевала... Ты же у неё на шее сидел!
— Замолчи, мать! — рявкнул Урбан, даже не взглянув в её сторону. — Ты не понимаешь рыночных отношений. Я — ценный ресурс. Света пользовалась мной, а теперь хочет выбросить, как старый сапог. Нет, дорогая, плати. Или я возьму натурой.
Светлана медленно подошла к столу и взяла листок со «счетом». Пробежала глазами по строкам: «Услуги мужа — 50 000/мес», «Психологическая поддержка — 20 000». Это было настолько за гранью здравого смысла, что даже смешно. Но смеяться ей не хотелось. Его наглость перешла все границы.
— Уходи, Урбан. Сейчас же. И забудь про деньги, — она разорвала листок напополам и бросила обрывки ему в лицо.
Глаза бывшего лесничего налились кровью. Он не привык, чтобы ему отказывали, особенно женщина, которую он в своих мыслях уже давно низвел до ранга обслуживающего персонала. Его план рушился, и страх остаться ни с чем сменился слепой агрессией.
— Ах так? Не хочешь по-хорошему? — прошипел он. — Тогда я заберу то, что считаю нужным. В счет долга.
Он резко развернулся и направился вглубь квартиры.
Часть 4. Библиотека гнева
Комната, служившая Светлане кабинетом и библиотекой, была её святилищем. Здесь стояли шкафы из темного дерева, заполненные книгами. Среди них были настоящие раритеты — издания конца XIX века, доставшиеся ей от деда-профессора. Эти книги стоили целое состояние, но для Светланы они были бесценной памятью.
Урбан ворвался в комнату, сметая всё на своем пути. Он схватил пустой чемодан и начал с остервенением сгребать с полок драгоценные тома. Старинные переплеты трещали, страницы сминались под его грубыми пальцами.
— Не смей! — Светлана вбежала следом, увидев, как он бросает в чемодан прижизненное издание Чехова. — Это грабеж! Я вызову полицию!
— Вызывай кого хочешь! — заорал Урбан, его лицо перекосило от злобы. — Это совместно нажитое имущество, пока мы в браке! Я продам это и получу свои деньги!
— Положи на место! — она попыталась выхватить книгу из его рук.
Урбан, не раздумывая, размахнулся и ударил её тыльной стороной ладони. Пощёчина была тяжёлой, оглушающей. Светлана отлетела к книжному шкафу, ударилась плечом и сползла на пол. Во рту появился соленый вкус крови — была разбита губа.
В дверях застыла Галина Петровна, прижав ладонь ко рту, не в силах издать ни звука от шока. Её сын, её гордость, только что ударил женщину.
Светлана сидела на полу, опустив голову. Боль пульсировала в виске. Но вместо страха или слёз, внутри неё что-то щелкнуло. Словно переключился тумблер. Предохранители сгорели. Жалость, воспитание, интеллигентность — всё это испарилось, оставив голую, первобытную ярость. Она поняла: слова больше не работают.
Урбан, видя, что жена затихла, победно хмыкнул и потянулся за следующим томом.
— Знай свое место, — буркнул он, поворачиваясь к ней спиной.
Это была его последняя ошибка. Светлана поднялась не как жертва, а как пружина, распрямленная смертельным механизмом. В её глазах был холодный расчет хищника. Она схватила тяжелый бронзовый пресс-папье со стола.
— Нет, Урбан. Это ты узнаешь своё место.
Светлана действовала молниеносно. Она не стала бить сзади в голову, это было бы слишком просто. Она развернула его за плечо. Урбан успел увидеть только её глаза — абсолютно белые от бешенства, прежде чем последовал точный, жесткий удар в пах.
Отрицательный герой издал нечеловеческий звук, что-то среднее между визгом и хрипом, и согнулся пополам, выронив книги. Книги упали ему на ноги, но он этого уже не чувствовал.
— Ты хотел счет? — прошипела Светлана, хватая его за ухо и с силой дергая вниз, пока не послышался хруст хряща. — Я оплачу тебе всё!
Урбан попытался выпрямиться, махнув рукой, но Светлана, ведомая яростью, нырнула под его руку и вцепилась зубами в его предплечье. Укус был такой силы, что он завопил как резаный. Она чувствовала вкус его грязной рубашки и своей крови.
Он оттолкнул её, но она тут же вернулась, как бумеранг. На этот раз её кулак, сжатый до побеления костяшек, врезался ему прямо в лицо. Удар в нос сопровождался мерзким хрустом. Кровь брызнула фонтаном, заливая его наглую физиономию.
Урбан, ослепленный болью и слезами, начал махать руками вслепую, но Светлана была проворнее. Она пнула его под колено, и он рухнул на пол, ударившись подбородком о паркет. Слышно было, как лязгнули зубы — выбитый зуб покатился по полу.
— Мама! Помоги! — взвизгнул он, пытясь отползти.
Но Галина Петровна стояла неподвижно, глядя на сына с отвращением. Она не узнавала это существо, ползающее у ног её невестки.
Светлана не остановилась. Она схватила толстый том энциклопедии — тот самый, который он хотел украсть, — и с размаху опустила ему на пальцы, которыми он цеплялся за ковер. Перелом пальцев был гарантирован. Вопль Урбана, наверное, слышали соседи на три этажа вниз.
Он попытался встать, опираясь на локоть, но Светлана наступила ему на руку и с силой дернула за другую. Раздался сухой щелчок — вывих плеча. Он перевернулся на спину, закрываясь руками, его одежда была разорвана в клочья во время борьбы.
Теперь он лежал, жалкий, избитый, уничтоженный. Под глазом наливался огромный фингал, бровь была глубоко рассечена, из носа текла кровь, смешиваясь с соплями.
Светлана нависла над ним, тяжело дыша. Её лицо было спокойным, пугающе спокойным.
— Вставай, — приказала она. — И убирайся. Если ты ещё раз появишься в моей жизни, я тебя не ударю. Я тебя уничтожу юридически так, что ты даже дворником устроиться не сможешь.
Часть 5. Лестница в никуда
Подъезд встретил Урбана холодом и запахом хлорки. Он буквально выполз из квартиры, подталкиваемый пинком в зад от собственной, теперь уже бывшей, жены. Он цеплялся здоровой рукой за перила, подвывая от боли в вывихнутой челюсти, которая не давала ему даже нормально стонать. Каждый шаг отдавался болью в, возможно, переломанном ребре.
Позади него, спокойно неся две его сумки, спускалась мать.
Урбан рухнул на ступеньки первого этажа, привалившись спиной к батарее. Он выглядел чудовищно: заплывший глаз, отек на пол-лица, рука висит плетью, штаны мокрые от ужаса и боли. Он был публично унижен, растоптан. Соседка, выходившая из лифта, шарахнулась от него, прижав сумочку к груди.
Он поднял единственный видящий глаз на мать, ожидая сочувствия, помощи, ожидая, что она сейчас вызовет скорую, пожалеет мальчика.
— Мама... — прошамкал он разбитым ртом. — Поехали домой... К тебе...
Галина Петровна поставила сумки рядом с ним. В тусклом свете подъездной лампы её лицо казалось высеченным из камня.
— Нет, Урбан, — сказала она твердо. — Домой я поеду одна.
— Ч-что? — он не поверил своим ушам. Мир рушился окончательно.
— Я вырастила мужчину, а он сгорел в лесу, — произнесла она, глядя сквозь него. — А то, что осталось... Это не мужчина. Поднять руку на женщину? Воровать у жены? Требовать деньги за жизнь с ней?
— Мне некуда идти... — заскулил он, и это был звук загнанного в угол, побитого шакала.
— У тебя есть лес. Ты же лесничий, — горько усмехнулась она. — Иди туда, где потерял совесть. Ко мне не приезжай. Я сменю замки сегодня же. Не смей позорить меня перед соседями своим видом.
Она развернулась и вышла из подъезда, оставив его сидеть в луже собственной крови и грязи на холодном бетоне. Дверь домофона пискнула и захлопнулась, отрезав его от тепла, от семьи, от прошлого.
Урбан попытался пошевелить сломанными пальцами, чтобы достать телефон, но понял, что телефон остался там, в квартире, на диване, с которого он так долго не хотел вставать. Он остался ни с чем. Полное разорение. Абсолютное одиночество.
А наверху, в квартире, Светлана аккуратно расставляла книги на полку. Её руки больше не дрожали. Она чувствовала странную легкость, будто сбросила тяжелый, прогнивший груз. Она подошла к окну и увидела, как внизу, на скамейке у подъезда, скорчилась одинокая фигура, а такси с его матерью уезжает прочь.
Светлана задернула шторы. Границы восстановлены. Завтра будет новый день, и в нем не будет места паразитам.
Автор: Анна Сойка ©