Работа кипела. Мы действовали слаженно, хотя периодически вспыхивали локальные конфликты. Я пыталась выбросить моток ржавой проволоки. Федор грудью вставал на защиту. Он утверждал необходимость этого металла в хозяйстве. Якобы из него можно сделать крючки. Или каркас для абажура. Или починить сантехнику в случае восстания машин.
В итоге проволока отправилась в коробку с надписью «ХЛАМ/ПОЛЕЗНОЕ». Я согласилась на этот компромисс. И эта коробка оказалась самой тяжелой во всем переезде.
К девяти вечера балкон очистился. Голый бетонный пол сиял чистотой (после трех ведер воды с хлоркой). Окна блестели и пропускали огни вечернего города. Завтра Валькирия не найдет здесь ни пылинки.
Мы с Федором сидели прямо на полу лоджии, опорой для наших спин служил свежевымытый пластик. Сил не осталось. Руки дрожали от усталости, одежда пропиталась запахом пыли и моющих средств.
— Мы сделали это, — выдохнул муж. Он снял свою газетную треуголку и скомкал её. — Валькирия уйдет ни с чем. Залог наш и коляска тоже.
Я положила голову ему на плечо. От него пахло потом, но этот душок казался родным и успокаивал.
— Ты молодец, Федь. Правда. Если бы не ты, я бы в отчаянии сожгла этот балкон.
— А благодаря тебе — усмехнулся он, — я не перевез весь этот мусор в новую квартиру. И нам бы грозила участь жить в пещере из старых журналов и дырявых носков.
Тишина окутала нас. Только где-то далеко гудели машины на проспекте. В пустой квартире звуки становились громче, отчетливее. Каждый шорох отдавался эхом.
— Лен, — тихо произнес Федор.
— М?
— А ты... ты не боишься?
Я подняла голову и посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось серьезным, даже немного испуганным. Морщинки у глаз разгладились, исчезла привычная смешливость.
— Чего именно? Валькирии?
— Нет. Ну... всего этого. — Он обвел рукой пустое пространство. — Новая квартира. Ремонт. Детская. Ребенок.
Он произнес последнее слово с придыханием, будто боялся спугнуть удачу.
— Я вот смотрю на этот хаос, — продолжил он и не дождался моего ответа. — Я же даже коробку собрать нормально не могу. Кот у меня в скотче. Лыжа эта дурацкая. А тут человек. Маленький. Хрупкий. Вдруг я... ну, накосячу? Уроню? Или памперс надену на голову вместо шапки?
В его голосе звучала такая искренняя паника, что сердце у меня сжалось. Мой большой, нелепый, смешной Федор боялся. Он прятал этот страх за шутками, за абсурдными лыжами и банками с огурцами, но внутри он дрожал, как осиновый лист.
Я взяла его большую, шершавую ладонь в свои руки.
— Федь, посмотри на меня.
Он повернул голову.
— Ты спас лыжу, — сказала я. — Ты тащил её через годы, потому что она для тебя важна. Ты помнишь каждый винтик, каждую историю. Ты не выбросил ни одного рисунка племянников. Ты хранишь мои старые билеты в кино.
— Ну да, — смутился он. — Я бережливый скряга.
— Нет. Ты Хранитель. Ты заботишься о вещах, а другие считают их мусором. Ты видишь в них ценность. А уж в своем ребенке ты обнаружишь целый мир. Ты не уронишь его. А если наденешь памперс на голову... ну, мы вместе посмеемся. И сфоткаем для семейного альбома.
Федор молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах медленно загорался теплый свет.
— Думаешь?
— Знаю. Из тебя получится самый лучший папа. Ты расскажешь малютке историю каждой гайки в доме. И он точно почувствует родительскую любовь.
Муж улыбнулся — широко, открыто, с тем простодушным выражением, за которое я когда-то простила ему опоздание на первое свидание на сорок минут.
— Спасибо, Ленка. Ты... ты мой якорь. Без тебя я бы улетел куда-нибудь в стратосферу на воздушном шаре из пакетов.
— А со мной ты без заморочек тащишь лыжи с балкона на балкон, — фыркнула я. — Прогресс.
Желудок Федора издал громкий, требовательный рык. Романтический момент разбился о суровую физиологию.
— Организм требует топлива, — доложил муж. — Пицца?
— Пицца, — согласилась я. — И газировка. Много газировки. Сегодня можно.
Курьер приехал через полчаса. Парень с желтым рюкзаком опасливо заглянул в нашу квартиру через открытую дверь. Вид у нас наверняка вызывал вопросы: два чумазых существа среди коробок, а на заднем плане — гордо торчащая лыжа.
— Переезжаете? — сочувственно спросил он и протянул коробку.
— Расширяемся! — гордо ответил Федор и вручил парню чаевые. — Гнездимся, так сказать!
Мы устроили пир прямо в центре гостиной. Стола уже не существовало (он ехал в разобранном виде в грузовике где-то в параллельной вселенной), стульев тоже. Мы расстелили на полу плед. Коробка с пиццей стала центром мироздания.
Барсик почуял запах колбасы и вышел из подполья. Он простил нам инцидент со скотчем, но смотрел все еще с осуждением. Федор выделил ему кусочек ветчины. Кот принял подношение с царственным видом и улегся рядом, при этом придавил хвостом мою ногу.
— А знаешь, — сказал Федор с набитым ртом и куском пиццы в руке. — В новой кухне надо сделать остров.
— Остров? — удивилась я. — Федя, у нас кухня десять метров. Если мы соорудим островок, нам придется летать по воздуху.
— Зато красиво! Я в журнале видел. Стоишь такой, готовишь, а вокруг тебя простор...
— Вокруг тебя стена и холодильник, и наступить уже некуда.
— Ну ладно, — легко согласился он. — Тогда барную стойку. И высокие стулья.
— Чтобы ты с них падал?
— Я ловкий! Я сегодня поймал банку с краской на лету! Почти.
— Неужели? Федя, у нас на джинсах синее пятно.
Мы спорили вяло, беззлобно. Это не ссора, а привычный пинг-понг фразами, наша личная игра. Мы строили воздушные замки, хотя прекрасно понимали, что в итоге купим обычный стол в мебельном магазине, но мечтать никто не запрещал.
Стрелки часов (на экране телефона, ибо настенные часы уже покоились в недрах коробки №5) перевалили за полночь. Глаза слипались. Организм перешел в режим энергосбережения.
Спать предстояло здесь же. Кровать мы разобрали еще утром, при этом обнаружили чудеса стратегического планирования. Теперь у нас остался огромный ортопедический матрас, он раскинулся посреди пустой комнаты. Пятно спокойствия в океане хаоса.
Федор расстелил простыню. Она легла криво, складками, но переделывать сил не нашлось. Мы побросали на матрас подушки.
— А лыжа? — вдруг спросил Федор. Он стоял у стены и держал в руках «Телеханы».
— Что — лыжа? — не поняла я и уже натянула рукава пижамы.
— Ей тут одной страшно. Вдруг ночью Валькирия придет? Просочится сквозь замочную скважину?
— Федя, положи её рядом с коробками. Она деревянная. У неё нет нервной системы.
Он покачал головой и отверг мою черствость. Потом аккуратно положил лыжу на пол, параллельно матрасу, со своей стороны.
— Пусть лежит тут. Охраняет периметр.
Я хотела возразить, но силы иссякли.
Свет погас. Остались только уличные фонари, они рисовали на потолке причудливые тени. Комната наполнилась тишиной, лишь кот сопел где-то неподалеку.
Матрас казался мягче облака. Тело гудело, но от приятной усталости.
Федор завозился и подыскивал удобное положение. Его рука, тяжелая и горячая, легла мне на талию. Он притянул меня к себе, уткнулся носом в затылок.
— Ленка...
— Спи уже, горе луковое.
— Мне не терпится сказать... Я люблю тебя. И даже твои стикеры люблю. И списки твои. Без них я бы давно потерялся в этом мире.
Я улыбнулась в темноту.
— И я тебя люблю, Федь. И твой хаос. И даже твою лыжу. Но только одну ночь.
— Договорились.
Он засопел почти мгновенно. Сон сморил его на полуслове. Я слушала его дыхание — ровное, глубокое.
Лежала и смотрела в потолок новой, чужой пока жизни. Завтра придет хозяйка, приедут грузчики, начнется суета, переезд, коробки, сборка мебели, первые ссоры из-за цвета обоев в детской.
Но это с утра.
А сейчас есть только этот матрас, тепло мужской руки и странное, непостижимое чувство счастья.
Я повернулась и посмотрела на спящего мужа. В полумраке его лицо казалось беззащитным, почти детским. Рот приоткрыт, ресницы длинные.
Рядом с матрасом хищно загнула нос в потолок лыжа 1988 года выпуска. Символ его упрямства и верности прошлому.
«Эх, за что же я тебя полюбила?» — пронесся в голове привычный вопрос.
И ответ пришел сам собой, без слов. Не за порядок, логику или за умение забивать гвозди (я его так и не заметила).
А за то, что он искрометный. Ведь с ним даже переезд превращается в приключение. Он обязательно научит нашего ребенка кататься на этой дурацкой лыже по ковру. И никто иной как он, спас кота из скотча. А еще муж грел мне спину сейчас, когда в квартире гуляли сквозняки.
Я закрыла глаза. Сон накатил мягкой волной.
Завтра наступит новый день. И мы справимся. Мы, кот и лыжа.
Продолжение.