Когда пыль осела, я увидела Федора. Он сидел на полу, его завалило хламом по пояс. На голове у него висела пластиковая лейка.
— Ты цел? — я бросилась к нему и ощупала плечи. — Федя!
— Я в порядке, — прохрипел он и поправил лейку. — Я принял удар на себя. Коляска спасена.
Он попытался встать, но что-то мешало. Он потянул руку из-под завала и вытащил Её.
Длинную, деревянную, облупленную лыжу советского производства. Одну.
На ней было выжжено: «Телеханы-1988».
Федор посмотрел на лыжу с такой нежностью, с какой обычно смотрят на новорожденных щенков.
— Ленка... — прошептал он. — Ты посмотри! Она нашлась! Я знал, что она меня ждет.
Я стояла посреди разрухи и понимала, что завтра придет Валькирия, и нам не поздоровится, а мой муж сидит в мусоре и обнимает деревяшку.
— Федя, — сказала я очень спокойно. — У нас есть три часа, чтобы разобрать эти завалы. И если ты сейчас скажешь, что мы берем эту лыжу в новую жизнь... я за себя не ручаюсь.
Федор поднял на меня глаза, полные детской надежды.
— Но Лен! Это же не просто лыжа! Это... это история!
— Это история! — повторил Федор и прижал «Телеханы-1988» к груди, как самую ценную вещь в мире. Лейка на его голове съехала набок и придала ему вид ушибленного храброго рыцаря.
Я обняла себя руками. Вокруг нас царил хаос: банки раскатились по всей комнате, старый коврик для йоги (мой, каюсь, но я его ненавидела) лежал сиротливой колбасой, а откуда-то из недр кучи на меня смотрел стеклянный глаз сломанной куклы.
— История, говоришь? — ядовито переспросила я. — Федя, это дрова. Это растопка для шашлыка. У неё даже крепление оторвано! И, кстати, где вторая? Лыжи — существа парные, как лебеди.
Федор торжественно поднялся и отряхнулся от пыли веков.
— Вторая... — он загадочно понизил голос. — Вторая пала смертью храбрых в 2005-м. Я тогда пытался сделать из неё лук. Не спрашивай. А эта выжила! Лен, ты не понимаешь. На этой лыже мой дед ходил... за хлебом в снегопад ходил!
— Федор, — я начала терять терпение. Время тикало. Валькирия точила свои когти где-то в другом конце города. — У нас квартира в ипотеку. Мы мечтаем о ребенке. У нас живет Барсик. У нас нет места для одинокой, инвалидной лыжи. В мусор.
Я потянулась к «Телеханам», но Федор сделал финт ушами — отскочил назад, чуть не наступил на Барсика, а тот рискнул выйти из укрытия на разведку.
— Нет! — воскликнул он. — Это кощунство! Лен, вот представь: вырастет сын. Придет ко мне и скажет: «Батя, а как жили люди до изобретения телепортации?». А я достану ЭТО. И скажу: «Смотри, сынок. На этом куске дерева твои предки покоряли пространство!». Это наглядное пособие! Реликвия!
Я закатила глаза так сильно, что увидела свой мозг.
— Ты серьезно? Ты хочешь захламить балкон новой квартиры ради гипотетического урока истории через десять лет? Федя, у нас даже балкона там пока нет, там лоджия, а ее мы планируем объединить с кухней! Ты куда лыжу поставишь? В духовку?
— Я найду место! — упрямо заявил муж. — Я её на стену повешу. Как охотничий трофей. В стиле лофт. Сейчас модно! «Рустик», понимаешь?
Мы стояли друг напротив друга. Я — с мусорным мешком наперевес, готовая к решительным действиям. Он — с лыжей, между нами бескровная дуэль. В глазах Федора горел огонь безумного коллекционера. В моих — холодный расчет и паника перед визитом хозяйки.
— Хорошо, — выдавила я и поменяла тактику. — Давай сыграем. Теория вероятности, ведь ты так любишь ее.
Федор насторожился.
— Это как?
— Мы кидаем монетку. Орел — лыжа едет с нами и висит в стиле «лофт» (я внутренне содрогнулась) над нашей кроватью. Решка — она едет на помойку, и ты не ноешь.
Федор прищурился. Он взвешивал шансы. Он посмотрел на лыжу, потом на меня.
— А если ребро?
— Если ребро, — зловеще улыбнулась я, — мы дарим её Валентине Ивановне. Как сувенир.
Он нервно сглотнул. Валькирия с лыжей в руках, это абсурдно и круто.
— Ладно, — выдохнул он. — Кидай.
Я пошарила в кармане джинсов, нашла десятирублевую монету. Сердце колотилось. Судьба нашего интерьера и моего психического здоровья решалась здесь и сейчас.
— Приготовились... — я подбросила монету. Она взлетела, сверкнула в свете единственной лампочки без плафона (мы его уже упаковали).
Дзынь! Монета ударилась об пол, покатилась, как пьяная, и залетела под батарею.
— Не-е-ет! — хором заорали мы и бросились на пол.
Мы лежали нос к носу, светили фонариками от телефонов в темную, пыльную щель под радиатором. Монета лежала там, в царстве паутины.
— Я не вижу! — простонал Федор. — Что там? Орел?
— Там пылища, — определила я. — И чья-то сушеная муха.
Федор попытался достать монету пальцем, но она предательски отъехала дальше.
— Это знак, — торжественно прошептал он. — Вселенная не хочет решать. Вселенная говорит: «Ребята, разберитесь сами».
Я посмотрела на него. Он лежал на грязном полу, взъерошенный, с азартом в глазах, и пытался выковырять десять рублей линейкой.
— Федя, — сказала я и вдруг почувствовала, как меня начинает разбирать смех. — Ты понимаешь, что мы два взрослых человека, завтра сдаем квартиру, а сейчас валяемся под батареей и гадаем на лыжу?
— Это и есть жизнь, Ленок, — философски заметил он и наконец подцепил монету. — Момент истины!
Он вытащил её, сдул пыль и посмотрел на аверс.
Мы оба замерли.
— Ну? — спросила я. — Кто победил? Здравый смысл или «Телеханы»?
Федор медленно поднял на меня глаза. В них плясали лукавые искорки.
— Ребро, Лен. Почти ребро. Она к стене прислонилась.
Я выхватила монету. Орел.
— Врешь! — крикнула я, но без злости. — Орел! Это значит...
— Это значит лофт! — заорал Федор, вскочил и схватил лыжу, как гитару. Он принялся изображать рок-звезду, использовал «Телеханы» как гриф.
Он скакал по комнате среди мусора, размахивал деревяшкой, и это выглядело так нелепо, так по-идиотски и живо... что я сдалась.
Я села на пол, закрыла лицо руками и смеялась до икоты.
— Ладно! — крикнула я сквозь смех. — Бери свои дрова! Но чистить лыжу от тридцатилетней грязи будешь сам! И если она упадет на ребенка...
— Не упадет! — Федор перестал скакать, подбежал ко мне, поднял на руки и закружил, чуть не задел лампочку лыжей, он все еще держал ее в руке. — Я прибью её намертво! На саморезы! На анкеры! Ленка, ты лучшая!
Я висела у него на шее, вдыхала запах пыли и думала: «Ну вот. Теперь мы семья с лыжей. Валькирия бы сжила нас со света».
Но внутри потеплело. Кураж победил уныние. Мы взяли этот барьер.
— Ставь меня на пол, Крохобор, — сказала я и поцеловала его в нос. — У нас еще три коробки с балкона. И я видела там что-то похожее на банку с солеными огурцами 2019 года.
— Огурцы — это святое, — серьезно сказал Федор. — Это винтаж.
— В мусор!!! — рявкнула я, и мы снова бросились в бой.
Разбор завалов мусора на балконе вступил в решающую фазу. Мы стояли над коробками и еле дышали от усталости. В углу сиротливо притулилась спасенная лыжа «Телеханы», но радоваться рано. Основной злодей затаился в глубине.
Я указала пальцем на трехлитровую банку в углу. Стекло покрывал слой жирной копоти, а внутри в мутном рассоле плавали сморщенные, серо-зеленые объекты. Они напоминали заспиртованных пришельцев из кунсткамеры.
— Федор, — мой голос звучал мощно, как удары молотка. — Это не еда. Это биологическое оружие. Если мы откроем крышку, район придется эвакуировать.
Муж подошел к банке. В его глазах читалось сомнение, смешанное с уважением к древности продукта. Он осторожно потер стекло пальцем.
— Лен, ну ты сгущаешь краски. Это огурцы посола моей тети Вали. Две тысячи девятнадцатый год. Винтаж! Хорошая выдержка придает пикантность.
— Пикантность? — я нервно рассмеялась. — Там уже зародилась цивилизация. Они, наверное, изобрели колесо и поклоняются крышке как кумиру. Немедленно в мусорный пакет.
Федор вздохнул. Тяжкий груз расставания лег на его плечи. Он взял банку двумя руками, словно драгоценную реликвию, и понес к черному мешку.
— Простите, ребята, — шепнул он мутной жиже. — Мы не можем взять вас в светлое будущее.
Я облегченно вздохнула.
Следующий час превратился в археологический кошмар. Мы снимали культурные слои. Сначала пошли журналы «Наука и жизнь» за девяностые годы. Федор пытался читать статьи про перспективы интернета, но я безжалостно вырывала макулатуру из его рук. Потом обнаружился пакет с одинокими носками. Сотни носков без пары. Они лежали там огромным, мягким комом.
— Я знал! — воскликнул муж и приподнял синий носок с дыркой на пятке. — Я знал, что они не исчезают в стиральной машине. Они телепортируются сюда! Это портал, Лен!
— Это не портал, — отрезала я. — Это клуб одиноких сердец. И пары им уже не найти, выкидывай.
Продолжение.