Предупреждение: незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность. 18+
Я подхожу к большому книжному шкафу и долго перебираю пыльные тома, пока не нахожу то, что искал. Вот оно...
В моих руках драгоценный сборник персидских рубаи, выпущенный советским издательством «Ирфон» в 1965 году, - одна из лучших антологий четверостиший, куда вошли произведения не только прославленных персидских писателей, таких как Саади и Хафиз, но и совсем неизвестных широкой публике авторов в великолепном переводе Владимира Державина.
Бережно перелистываю его хрупкие желтые страницы, и в носу у меня начинает свербеть от источаемой ими невидимой бумажной пыли. Но мне нравится этот сухой запах - запах библиотеки и букинистического магазина, запах книжных развалов...
Открываю наугад 43-ю страницу и читаю:
Нужды тела томят меня после прихода.
Жизнь - в тревоге от вечных угроз небосвода.
Устрашает уход. Пусть бы не было вовсе
Ни прихода, ни бытия, ни ухода.
Кто этот пессимист, столь мастерски уместивший в четыре чеканные строчки трагическую сущность человеческой судьбы? Читаю далее:
Закону, как рабы, подчинены,
На труд и муки мы обречены.
И смерть за всё нам будет воздаяньем.
Что ж мы в своё несчастье влюблены?
Автор этих строк - поэт Санаи, живший в конце XI - первой половине XII века. Он считается первым великим поэтом-мистиком в персидской литературе. Поэт родился в городе Газна на территории современного Афганистана. В то время этот город был крупным центром исламской культуры.
Санаи вращался в придворных кругах, путешествовал, оказывался в центре светских скандалов. Однажды газнийские духовные авторитеты усмотрели в его мистической поэме "Сад истин" "недозволенные новшества", что являлось очень серьёзным обвинением.
Я в твердом разуме ищу оплота
Среди кипящего водоворота.
О тонущий, чего ты ожидал,
Бросаясь в эту бездну без расчета?
В какой-то момент поэт устаёт от мирской суеты и решает отойти от дел. На протяжении сорока лет Санаи живёт в уединении, как свидетельствует его ученик Али ибн ар-Ракка.
Доколь влачиться по стезе мирской?
Доколь томиться телом и душой?
Что приобрёл ты здесь ценой страданий?
Все брось, уделом избери покой.
Всего в сборнике представлено 17 четверостиший (рубаи) Санаи.
Листаю дальше.
Ни ненависти, ни любви не питаю я ни к кому.
От веры отрекся я, от мира ушел во тьму.
Сижу в углу и курю индийскую коноплю.
Пусть - грех! Кто посмеет здесь придраться к греху моему?
Интересно. Человек дошел до такого состояния, когда ему безразличны окружающие люди. Отрекся от веры, ушел от мира "во тьму", то есть в наркотический дурман. Любопытно, где это он курил индийскую коноплю и почему там никто не посмеет сделать ему замечание?
Ты, что под свод двухцветный заключен,
Люби друзей, певцов и лютни звон,
Чтоб вынесть бремя жизни, будь всегда
Вином иль дымом банга опьянен.
Что такое банг? Лезу в примечания, читаю: "Банг - род опиума, изготовляемый из конопляных листьев и белены". Короче, наркотик. Наш поэт занимался пропагандой запрещённых веществ. В другом четверостишии он призывает забыть посты и молитвы и пить вино.
В толпе святош я скукою объят,
Здесь мерзко. Где ж дорога в харабат?
От банга я отвык и от друзей,
Что искренней сердечностью дарят.
А что такое харабат? Снова лезу в примечания: "Харабат - питейный дом и место веселья риндов (то есть кутил и развратников)". Автор этих строк ищет убежище в мире грёз. Вино и опиум нужны ему, чтобы убежать от жестокой реальности ("чтоб вынесть бремя жизни").
Из питья у меня, кроме горьких обиды глотков, нет ничего.
Из одежд у меня, кроме рваных дерюжных клочков, нет ничего.
Из всего, что варят на огне, кроме желчи кипящей в желудке,
Из всего, что едят, - для меня, кроме грубых пинков, нет ничего.
Бедняк, вольнодумец и ценитель индийской конопли. Кто он? Имя этого чудесного человека Убайд Закани. Родился он в пригороде Казвина (Иран) в конце XIII века. Происходил из обедневшей, но знатной арабской семьи. Учился в Ширазе, где подружился со знаменитым Хафизом.
Имея независимый нрав и острый язык, нажил себе много врагов. Всю жизнь скитался по городам Ирана, нигде не находя надёжного пристанища. Был при дворе в Багдаде, но и там не ужился. В своих поздних стихах признавался, что всё надоело. Жаловался на нищету. Источники сообщают, что своему единственному сыну он оставил в наследство лишь несколько книг. В народе даже бытовала поговорка: "Нищ, как Убайд Закани".
Смею предположить, что процитированные выше рубаи поэт написал в поздний период своей скитальческой жизни. Всего в сборнике представлено 8 четверостиший Закани.
Идём дальше.
Масуд Сад Салман (1046 - ок. 1121 гг.) Из предисловия узнаю, что этот поэт провёл в тюремном заключении около 18 лет.
Я на свет взгляну - превращается в сумрак свет,
Я коснусь цветка - он теряет запах и цвет.
Знай: жильё моё - это крепость отныне вовеки.
Знай, что жизнь прошла и что времени больше нет.
Узник мечтает увидеть небо и живое растение - цветок. Он воображает их, но реальность тюремной камеры развеивает фантазию. Приходит осознание безнадёжности своего положения.
Как звонко, най, поешь ты на пирах,
Будя веселье у людей в сердцах.
И как ты горько плачешь на поминках
О том, что всё пройдёт, всё - тлен и прах.
Последняя строчка особенно сильная. Най - это флейта, изготовляемая из тростника.
Салман стал жертвой придворных интриг. Он был втянут в какую-то аферу, связанную с принцем Махмудом, которого султан Ибрахим Масуд (1059-1099) обвинял в связях с Сельджукидами. Коварные враги оклеветали поэта, после чего его посадили в крепость Дахак, а затем в Су, где он провёл семь лет. А потом пришлось выдержать три тяжелейших года в тюрьме Най.
С 1096 по 1097 год Салман провёл на свободе. Он вернулся в Лахор (Пакистан) и даже был назначен губернатором Чаландара (Иран). Но вскоре его снова арестовали и отправили в крепость Марандж недалеко от Газны, где он промучился ещё восемь лет. Окончательная свобода пришла к нему в 1106-1107 году. Остаток жизни Салман провёл в тишине и спокойствии.
Автор книги "Четыре беседы" Низами Арузи Самарканди (XII век) писал:
"мудрые и справедливые люди знают, какой степени великолепия достигли тюремные стихи Масуда и насколько они были красноречивы".
В сборнике представлено 6 четверостиший Масуда Сад Салмана.
В книжке есть и Омар Хайям - король жанра рубаи. Его часто цитируют к месту и не к месту, из-за чего многие четверостишия поэта воспринимаются как расхожие мемчики. Особенно это касается рубаи про вино. Но я внимательно вчитываюсь в Хайяма и погружаюсь в чистейшую философскую поэзию.
Исчезнет всё. Глядишь - в руках осталось веянье одно.
На истребленье и распад всё сущее обречено.
Считай, что сущее теперь не существует на земле,
Есть то, что навсегда ушло и что ещё не рождено.
Парадоксальное стихотворение. Обычно говорят, что нужно жить здесь и сейчас, наслаждаться минутой, ловить мгновение. Однако человек никогда не живёт настоящим. Он живёт либо прошлым, либо будущим.
Будущее манит молодых и глупых, ещё не способных разглядеть обман. А для пожилых людей ресурс будущего уже исчерпан, но взамен они обретают другую иллюзию - идеализированное прошлое. Настоящее же неуловимо. Это всего лишь точка, из которой мы смотрим вперёд или назад, наивно чего-то ожидая от миражей, порождённых собственным воображением.
А вот ещё одно удивительное четверостишие:
Глянь на месящих глину гончаров, -
Ни капли смысла в головах глупцов.
Как мнут и бьют они ногами глину...
Опомнитесь! - Ведь это прах отцов!
И ещё одно на ту же тему:
Вчера зашел я в лавку гончаров,
Проворны были руки мастеров.
Но не кувшины я духовным взором
Увидел в их руках, а прах отцов.
Вспоминается строчка Бродского: "Когда-нибудь всем, что видишь, растопят печь..." Ведь это излюбленная мысль эпикурейцев о смерти как о переходе материи в другое состояние. Когда человек умирает, его тело распадается на элементы, которые затем смешиваются с другими элементами и превращаются в глину, в растение или животное.
Таким образом, всё существует во всём, образуя нескончаемый круговорот жизни и смерти. Материя приобретает различные формы, но никуда не исчезает.
Эту мысль очень трогательно выразил представленный в сборнике малоизвестный у нас поэт Сайфи Исфаранги (ум. в XI / XII вв.):
Исчезну со скрижали бытия,
И станет мертвой глиной плоть моя.
Ты птицу вылепи из этой глины -
И соловьём поющим стану я.
Красота, что тут добавить. Сайфи видит в поэзии нечто большее, чем искусство рифмовать слова. Это вечная сущность, которая находит своё воплощение в творениях поэтов и даже в пении птиц. Человек - это всего лишь орудие поэзии.
Листаю дальше.
Как кости нардов на доске, мы тут.
Игру же судьбы тёмные ведут.
На муки мы обречены, покамест
Нас, в тёмный ящик сбросив, не запрут.
Жесткий взгляд на жизнь. Человек ничего не решает и не контролирует. Он не более чем пешка, которой играет слепая и нерассуждающая сила. Правила игры непонятны. Да и есть ли они вообще?
Это мрачное четверостишие принадлежит перу Унсури (960 - между 1039 и 1050 гг.), человеку, которого называли "царём поэтов". Унсури родился в Балхе (Афганистан) и большую часть жизни служил при газневидском дворе, воспевая подвиги султана Махмуда. Был сказочно богат и умер в глубокой старости. До нас дошло около 50 его касыд и фрагменты нескольких поэм, а вот рубаи почти не сохранились. В сборнике представлено всего три четверостишия Унсури.
Закрываю книгу и вновь открываю её наугад. Страница 194, Асафи Харави (XV век). В его рубаи чувствуется какое-то едва переносимое отчаяние человека, остро переживающего быстротечность времени и бренность всего сущего.
И скорбь, и радость - всё, что было "я",
Сотрется со скрижали бытия.
Так не печалься, созданный из праха,
Что снова станет прахом жизнь твоя.
Поэт осознаёт эфемерность своей личности и пытается как-то примириться с этим фактом. Но между строк прочитывается глубокая тоска. Подобно Закани, он глушит свою печаль вином. Но даже в алкогольном опьянении его не отпускает мысль о смерти.
Сидел за чашей я и плакал. Блеснув слезой из темноты,
Мне тихо прошептала чаша: "О чём ты плачешь, сын тщеты?
Быть может, глина Кей-Кубада тебе сегодня служит чашей!
А завтра сам ты глиной станешь... но чьею чашей станешь ты?"
Кей-Кубад - имя полулегендарного царя древнего Ирана.
Мир вечен, а человек смертен. Если Хайям всё-таки стремится поймать счастливое мгновение, получить удовольствие от жизни перед лицом неминуемого конца, то Асафи Харави хлещет вино не для того, чтобы насладиться моментом, а для того, чтобы забыться. В его пьянстве нет гедонизма, нет радости, а настоящая минута в его глазах ничего не стоит - её заслоняет перспектива превратиться в кувшин, из которого в будущем будет пить незнамо кто.
А вот Хакани (1120 или 1121-1199 гг.) равнодушен к вину. "Камень горя не сдвинешь потоком вина", утверждает поэт. В отличие от Харави, у него много рубаи любовного содержания, но меня он впечатляет своей одержимостью нравственным самосовершенствованием.
Если хочешь, чтоб сердце светлее, чем зеркало, стало -
Десять гнусных пороков из сердца ты выбрось сначала:
Подлость, корыстолюбие, злобную зависть, гневливость,
Склонность к низким подвохам, влеченье к запретному, лживость,
Лицемерие, тёмную к ближним вражду и хвастливость.
Такой точный и универсальный перечень пороков требует хорошего знания человеческой психологии, которое достигается с помощью внимательного наблюдения за окружающими людьми и сосредоточенной рефлексии.
Хакани! Если честь и добро тебе выше всего,
Никого не ударишь ты, не оскорбишь никого.
Ведь достоинством всякий человек обладает,
И пощечина хуже, чем сабли удар, для него.
Хакани родился в Ширване (территория современного Азербайджана). Служил при дворе ширваншахов. Поэт тяготился своим положением придворного панегириста. Он мечтал вырваться из "ширванского плена" в Хорасан, который казался ему идеальным царством, но вместо Хорасана попал в тюрьму, расположенную в городе Шабаран (Азербайджан). Под конец жизни ему всё-таки удаётся покинуть Ширван и переехать в Тебриз, однако счастья и благополучия Хакани не обрёл. Вспоминается фраза, кажется, Альфонса Доде: "Арестант представляет свободу лучше, чем она есть на самом деле".
Резко пролистываю книгу в самый конец.
Бедиль я - пустословить не люблю,
Султанов и князей не восхвалю.
А то, что знаю я, в словах немногих -
Всей жизни дар - родным сердцам пошлю.
Это Абдулкадыр Бедиль (1644-1721 гг.), живший в Индии, но писавший на фарси, хотя его родным языком был бенгальский, которым он владел в совершенстве. Также он знал урду, санскрит, арабский и, предположительно, классический тюрки. Бедиль получил всестороннее образование. Разбирался в медицине, математике, истории и философии. Говорят, что поэт помнил наизусть "Махабхарату". От него осталось огромное литературное наследие, до сих пор толком не изученное.
В молодости Бедиль дервишествовал, скитался по Индии босиком в поисках истины. В итоге он её нашёл, примкнув к суфийскому братству "кадирийа". Вторую половину своей жизни поэт провёл в Дели, пользуясь заслуженной славой и почётом.
В вышеприведённом четверостишии Бедиль демонстрирует более трезвое отношение к правителям, чем, например, поэты газневидской школы (взять того же Унсури). Согласно его представлению, поэт не обязан растрачивать свой дар на то, чтобы тешить самолюбие какого-нибудь высокомерного эгоиста, считающего себя пупом земли.
Кто подлости границу перейдёт -
В потомстве лишь проклятие пожнёт.
Мы чтим величье красоты духовной.
Пусть каждый - свет её в себе несёт.
Много ли в истории правителей, отличающихся духовной красотой? Кто из них не перешёл границу подлости? Не стоит их восхвалять.
В наш век невежества и зла за вас мне больно от стыда.
Здесь жажду истины зовут крамолой, требуют суда.
К мужам ученым я пришёл - медведей пляшущих нашёл.
Где бритва на тебя, о тьма - чудовищная борода?
Четверостишие направлено против религиозного фанатизма и ортодоксии. Особенно актуально звучит последняя строчка, где борода - символ агрессивного невежества.
Вот такой замечательный сборник персидских рубаи, в котором представлено тридцать три автора, большинство из которых никогда не переводились на русский язык.
Более того, о некоторых поэтах практически нет никаких биографических сведений ни в новейшем двухтомнике "Персидская литература IX-XVIII веков" М. Л. Рейснер и А. Н. Ардашниковой, ни в "Истории персидской и таджикской литературы" чешского ученого Яна Рипки, вышедшей в Советском Союзе в 1970 году в издательстве "Прогресс", ни в соответствующих томах советской "Истории всемирной литературы" (вышло 8 томов из запланированных 9-ти), - книгах, которыми я пользовался при написании этого обзора. Да и в интернете об этих редких авторах сказано всего пару слов.
Если вы знаете сборники рубаи, подобные этому, напишите, пожалуйста, в комментариях.
Рубаи - демократический жанр персидской литературы, в котором поэты могли позволить себе высказать самые сокровенные мысли. Несмотря на то, что ими использовались общие мотивы и образы, в их четверостишиях видна авторская индивидуальность.
Кто-то смотрит на жизнь как на мимолётную радость, кто-то - как на череду страданий; кто-то ищет мистического единения с богом, а кто-то хочет утопить свой разум в вине, чтобы ничего не видеть и не слышать.
Ты благ мирских не становись рабом,
Связь разорви с судьбой - с добром и злом.
Будь весел в этот миг. Ведь купол звёздный -
Он тоже рухнет. Не забудь о том. (Омар Хайям).
Автор: Дмитрий Гребенюк.
Подписывайтесь на канал и ставьте лайки!
Читайте также мои обзоры: