Трасса М-7, между Казанью и Нижним Новгородом. Ранняя весна, начало апреля — снег почти сошёл, но земля ещё не прогрелась, асфальт серый и мокрый после утреннего дождя. Небо затянуто ровной пеленой облаков, без просветов. День, который не начался и не кончится — просто длится.
Марина остановилась на автостанции. Не планировала брать попутчиков — груз тяжёлый, накладные уже оформлены, время рассчитано. Но женщина стояла так, будто больше никуда не могла деться. Не у остановки автобусов, не у такси. Просто посреди площадки, между машинами, как человек, который забыл, куда шёл.
Синее пальто. Хорошее, дорогое — кашемир, наверное. Не по сезону уже, но не по погоде. Под пальто — простая чёрная водолазка, джинсы. Никакого макияжа. Волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились, прилипли к щекам. Сорок пять, может, пятьдесят. Красивая когда-то — сейчас просто уставшая.
В руках у неё небольшая дорожная сумка. Держит её обеими руками перед собой, будто это единственное, что не даёт ей упасть.
Марина открыла окно.
— Куда едешь?
Женщина вздрогнула, повернула голову. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы. Смотрела долго, будто не понимала вопроса.
— Нижний. В Нижний Новгород.
— Садись.
Женщина кивнула молча и медленно подошла к кабине. Забиралась с трудом — синее пальто мешало, сумка цеплялась за порог. Села, пристегнулась машинально, без слов благодарности. Не потому что невоспитанная — просто не было сил на ритуалы.
Марина завела мотор. Тронулась плавно, без рывков. Первый час — тишина. Только гул двигателя, шелест шин по мокрому асфальту, редкие шумы радио на фоне (Марина сделала звук тише, чтобы не мешал).
Женщина смотрела в окно, на мелькающие деревья, на поля, на небо. Руки лежали на коленях, сжимали край сумки. Дышала ровно, глубоко, как дышат люди, которые пытаются успокоиться и не могут.
Марина не спрашивала. Знала — если нужно говорить, заговорит сама.
Наконец женщина отвернулась от окна, посмотрела на Марину.
— Спасибо, что остановились. Я стояла час. Никто не брал. Думала, пешком пойду.
Голос тихий, охрипший. Как после долгого молчания.
— До Нижнего далеко пешком, — сказала Марина.
— Знаю. Но мне всё равно было. Я просто хотела идти. Куда угодно. Лишь бы не стоять.
Марина кивнула. Понимала. Бывают моменты, когда движение — единственное, что держит.
Женщина вздохнула, откинулась на спинку сиденья.
— Меня зовут Ольга.
— Марина.
— Вы дальнобойщик?
— Да.
— Сколько лет?
— Четвёртый год.
Ольга кивнула, будто это объясняло что-то важное.
— Должно быть, трудно. Одной. По ночам.
— Привыкла.
— Я бы не смогла. Я вообще мало чего могу одна. Всю жизнь с кем-то. Муж, дети, родители, коллеги. Всегда кто-то рядом. А сейчас вот еду одна, и не знаю, куда.
Марина слегка повернула голову, ждала продолжения.
— Вру, — добавила Ольга. — Знаю, куда. К сестре. Просто не знаю, зачем.
Пауза. Марина проехала мимо заправки, не останавливаясь — бак полный, времени хватает.
Ольга вдруг заговорила. Быстро, нервно, будто боялась, что не успеет сказать.
— Я вчера узнала, что мой муж спит с моей лучшей подругой. Три года уже. Три года они встречаются, ездят куда-то вместе, снимают квартиру. А я не знала. Я, врач, сорок семь лет, двое взрослых детей, я, которая считала, что всё понимаю про людей, — не знала.
Голос её не дрожал. Был ровным, почти спокойным. Но в этом спокойствии чувствовалось что-то хрупкое, готовое рассыпаться.
— Как узнала? — тихо спросила Марина.
— Случайно. Его телефон. Он забыл дома, пошёл на работу без него. А мне позвонили из банка — нужно было подтвердить какую-то операцию. Я взяла его телефон. Код знала — день рождения нашей дочери. Открыла. И там... переписка. Фотографии. Планы на выходные. «Люблю тебя». «Скучаю». «Когда скажешь ей?»
Она замолчала. Смотрела прямо перед собой, на дорогу.
— Я сидела на кухне два часа. Просто сидела. Потом он пришёл, увидел телефон в моих руках, и всё понял. Не стал отрицать. Сказал: «Прости. Я не хотел, чтобы ты так узнала». Не «я не хотел тебе изменять». А «не хотел, чтобы ты так узнала».
Марина молчала. Держала руль, ехала.
— Я спросила: «Ты её любишь?» Он сказал: «Не знаю. Может быть». Я спросила: «А меня?» Он сказал: «Не знаю».
Ольга засмеялась — коротко, без радости.
— Двадцать три года брака. Два ребёнка. Ипотека вместе выплачивали. Дачу строили. Родителей его хоронила, как своих. А он не знает.
Марина сбавила скорость — впереди фура ползла медленно, обгонять нельзя. Терпеливо ехала следом.
— И самое страшное — подруга. Наташа. Мы знакомы двадцать лет. Она крёстная нашего сына. Она приходила на все праздники, сидела за нашим столом, пила наше вино, слушала, как я жалуюсь на мужа. Кивала. Говорила: «Мужики все такие». А сама...
Голос Ольги наконец дрогнул. Она замолчала, сжала губы.
Марина ничего не говорила. Просто ехала. Давала время.
— Я собрала вещи. Не много — сумку. Сказала, что уезжаю. Он спросил: «Надолго?» Я не ответила. Не знаю.
— Дети знают? — спросила Марина.
— Нет. Они взрослые, живут отдельно. Дочь в Москве, сын в Питере. Я не хочу им говорить. Не хочу, чтобы они выбирали. Или жалели меня. Или не жалели — не знаю, что хуже.
Ольга достала из сумки платок, вытерла глаза. Не плакала — просто вытерла, машинально.
— Знаешь, что самое странное? Я не злюсь на неё. На Наташу. Я должна была бы, правда? Должна была бы ненавидеть. Но я просто... пустая. Как будто выключили что-то внутри.
— Злость придёт позже, — сказала Марина. — Сначала шок. Потом злость. Потом что-то ещё.
— Ты знаешь?
Марина не ответила сразу. Посмотрела в зеркало — дорога пустая сзади.
— Знаю.
Ольга повернулась к ней.
— Тебе тоже изменяли?
— Нет. Но я знаю, что такое — когда выключают что-то внутри.
Ольга кивнула. Не стала спрашивать дальше.
— Я думала уйти красиво. Написать письмо. Или хлопнуть дверью. Или устроить скандал. Но я просто ушла. Тихо. Взяла сумку и ушла. Даже не знаю, заметил ли он.
— Заметил, — сказала Марина.
— Откуда знаешь?
— Потому что всегда замечают. Просто не всегда показывают.
Ольга снова засмеялась — тихо, горько.
— Может быть. А может, ему просто всё равно. Может, он рад, что я ушла. Теперь ему не нужно врать. Теперь он может быть с ней официально.
— Если бы хотел быть с ней официально, ушёл бы раньше.
Ольга замолчала. Смотрела на Марину долго, внимательно.
— Ты странная.
— Почему?
— Потому что говоришь правду. Не утешаешь. Не говоришь, что всё будет хорошо. Просто говоришь, как есть.
— Утешения не работают, — сказала Марина. — Работает только время. И дорога.
Ольга кивнула.
— Может быть.
Они ехали дальше. Дождь закончился, облака начали расходиться. Появились редкие просветы, солнце пробивалось сквозь серость, делало асфальт блестящим.
— Сестра говорит, что я должна его простить, — сказала Ольга вдруг. — Что измена — это не конец. Что можно работать над отношениями. Что двадцать три года — это слишком много, чтобы выбросить.
— А ты хочешь простить?
— Не знаю. Я даже не знаю, что значит «простить». Забыть? Не могу. Сделать вид, что ничего не было? Глупо. Остаться с ним? Не знаю, могу ли.
— Простить — это не забыть, — сказала Марина. — Это просто перестать носить это с собой каждый день.
Ольга посмотрела на неё.
— Ты простила?
— Нет, — тихо сказала Марина. — Не простила.
— Кого?
Марина не ответила. Сжала руль сильнее, смотрела прямо вперёд.
Ольга не настаивала.
— Наташа мне написала вчера вечером. СМС. «Прости. Я не хотела. Так получилось». Так получилось. Как будто это случайность. Как будто три года — это случайность.
— Ты ответила?
— Нет. Удалила. Потом восстановила. Потом снова удалила.
— Хочешь ответить?
— Не знаю. Часть меня хочет написать: «Иди к чёрту». Другая часть хочет спросить: «Почему? Почему ты? Почему со мной?» Но я знаю, что она не ответит честно. Она скажет что-то про любовь. Про то, что не могла иначе. Про то, что не специально. А мне не нужны эти слова. Мне нужна правда. Но правды не будет.
Марина кивнула.
— Правды почти никогда нет. Люди сами её не знают.
Ольга достала телефон из кармана, смотрела на экран. Потом убрала обратно.
— Я удалю её номер. Потом. Когда смогу.
— Не торопись, — сказала Марина. — Иногда нужно время, чтобы понять, что ты хочешь сделать. Удалить номер — это легко. Труднее понять, почему ты не можешь это сделать.
Ольга вздохнула.
— Ты права. Я не могу, потому что тогда это будет реальностью. Пока номер в телефоне — всё ещё можно вернуть. Можно позвонить, поговорить, может быть, понять. А если удалю — всё. Конец.
— Конец не от удаления номера. Конец уже был. Три года назад. Просто ты не знала.
Ольга закрыла глаза.
— Да. Наверное. Я жила в иллюзии. А иллюзия кончилась.
Они въехали в Нижний к вечеру. Город встретил их огнями, шумом, потоком машин. Марина остановилась у автовокзала — Ольга попросила высадить там, сказала, что сестра живёт недалеко.
Ольга собрала сумку, открыла дверь. Холодный вечерний воздух ворвался в кабину.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что не спрашивала лишнего. За то, что не утешала. За то, что просто везла.
— Справишься, — сказала Марина. Не вопрос. Утверждение.
Ольга кивнула.
— Не знаю. Но попробую.
Она вышла, закрыла дверь. Постояла секунду, потом развернулась и пошла к остановке. Синее пальто мелькнуло среди других людей, потом исчезло.
Марина завела мотор, поехала дальше. В кабине пахло чужим парфюмом — лёгким, цветочным. Запах женщины, которая всю жизнь пыталась быть правильной и вдруг поняла, что правильность не защищает от боли.
Марина думала: измена — это не про секс. Это про доверие. Когда человек, которому ты доверяла больше всех, оказывается тем, кто врал дольше всех. Когда подруга, которой ты рассказывала про мужа, оказывается той, кто спала с ним.
Она вспомнила, как Ольга спросила: «Ты простила?» И как она ответила: «Нет».
Правда была в том, что Марина не могла простить себя. Не мужа, который ушёл, когда сыну был год. Не врачей, которые не спасли Мишу. Не болезнь, которая забрала его за четыре дня. Себя. За то, что не заметила раньше. За то, что не смогла спасти. За то, что врач — а не смогла.
И она ехала. Потому что на дороге можно не прощать себя и продолжать жить. Потому что движение не требует прощения. Только бензина и времени.
Нижний остался позади. Впереди — трасса, огни фар, ночь. Всегда одно и то же. Всегда по-новому.