Час расчёта
Остановка на автозаправке «Лукойл» под Казанью, чуть за полдень. Солнце режет асфальт, припекает. Марина стоит у кабины, пьёт кофе (чёрный, горячий, несмотря на жару), смотрит на разбегающихся туристов и дальнобойщиков. Понедельник, движение среднее, спешки нет.
От кассы выходит женщина. Красивая, но тщательно красивая — этот макияж не прощает ошибок, не переносит жару. Красные волосы (явно окрашенные), собраны в небрежный пучок, но небрежность эта требует времени. Платье льняное, светлое, мятое после долгой дороги. На запястье — золотой браслет (настоящий или нет, но как дорогой). На ногах — белые кроссовки, стоимостью явно в две зарплаты рядового водителя.
Она бродит между машинами, как будто ищет что-то конкретное. Потом видит Марину, её фуру (Volvo, чистенькую, ухоженную — видно, что хозяйка уважает машину), и направляется к ней.
— Вы куда?
Голос хриплый, с небольшим хрипом, как от кашля или от того, что много говорила. Или пила. В два часа дня пахнет от неё не очень — вроде одеколона, шампуня, но под ним что-то горьковатое. Может, просто пот страха.
— На север. Киров, Вятка, может, дальше.
Марина кончает пить кофе, не глядя на неё. Опыт подсказывает: если смотреть прямо, начнётся история. А если смотреть сбоку, может быть просто проезд.
— Я тоже. То есть куда угодно, только дальше отсюда. Вы одна?
— Одна.
— Может быть, сделаем пополам бензин? Я заплачу. У меня есть деньги. Только не люблю останавливаться в пути. Нервничаю, когда машина стоит.
Марина всё ещё не смотрит на неё. Но слышит чистое произношение, лёгкий акцент (московский, может быть, питерский), образованный тон, который пробивается сквозь хрипоту и нервозность.
— Садись. Только тихо. Я люблю ехать в тишине.
— Тихо, я понимаю. Спасибо. Спасибо большое. Я Светлана.
Марина заводит мотор. Первые двадцать минут — молчание, как и обещала Светлана. Та смотрит в окно, на проходящие поля, на облака, на дорогу. Руки её дрожат слегка. Может быть, от кофеина, может быть, от чего-то другого.
Потом Светлана включает радио (Марина позволяет). Песня 90-х, какая-то грустная, про любовь. Светлана закрывает глаза, слушает. Потом резко выключает.
— Не могу, — говорит она, вздыхая. — Музыка — это для тех, кто может себе позволить чувства.
Марина ничего не отвечает. В кабине воздух густо наполняет напряжённое молчание.
Ещё полчаса молчания. Потом Светлана начинает говорить, иногда делая паузы, вздыхая и вспоминая.
— Я театр закрыла четыре месяца назад. Собственно, театра больше нет — развалили сцену, актёров разогнали, здание продали под офисы. Двадцать два года я там работала. Знаешь, что это такое? Половина жизни. Нет, больше. До этого школа — детский театр. Начала в пять лет. До театра у меня ничего не было. Театр был мой дом, моя семья, моя смерть и воскрешение.
Она делает лёгкий жест рукой, словно обрисовывает обрывки прошлого.
— Я была хорошей актрисой. Не знаменитой, но хорошей. Роль за ролью, премьера за премьерой. Я не ждала огромные гонорары, не ждала популярности. Я ждала сцены. Я ждала того момента, когда занавес открывается, и ты становишься не собой — становишься кем-то, кто может плакать не поправде, смеяться не поправде, умирать не поправде. Ты же понимаешь?
Марина кивает, вскользь. Опыт подсказывает: сейчас нужна пауза.
— В последний сезон мы играли Чехова. «Три сестры». Я — Маша. Помнишь, какая Маша? Та, которая говорит: «Я не верю, я не верю...» Я учила роль два месяца. Учила не текст, а боль. Боль Маши. Её невозможность вытолкнуть из жизни, которая прошла мимо. Боль того, что молодость кончилась, и счастья не будет.
Голос Светланы прерывается на слове «счастья», вздыхает.
— И мы репетировали, репетировали, и в день премьеры мне звонят: театр закрывается. Приказ. Финансирование кончилось, спонсоры ушли, бюджет заморозили. На завтра. На сегодня. Как говорят хорошие люди — обстоятельства. Что ж ты можешь сделать с обстоятельствами?
Светлана смеётся. Это не смех — это звук, который издаёт человек, когда смеяться больше нельзя, но и плакать запрещено.
— У меня есть квартира. Маленькая, в спальном районе, ипотека кончилась три года назад. Мужа нет — был, но не выдержал. Сказал, что я живу не в реальности, что театр — это для людей, которые не хотят расти. Ушёл со своей ассистенткой, студенткой, двадцать четыре года. Логично, верно? Молодость зовёт молодость. Я его не держала. Что я могу удерживать?
Марина слышит, что это риторический вопрос.
— Детей не было. Он не хотел. Я не настаивала — детей с театром не совместить. Театр — это ревнивый муж, он не делит ни с кем. Ни с семьёй, ни с деньгами, ни с жизнью. Вот театр и взял всё.
Светлана замолкает, поглядывает на свои руки. Руки красивые, ухоженные, с маникюром (слегка потёртым), с кольцом на безымянном пальце (снимает его всегда? или просто забыла).
— Два месяца я сидела дома. Не ходила на кастинги, не искала роль в другом театре, не звонила друзьям. Просто сидела на кухне и смотрела на холодильник. Вот и всё. Холодильник, кофе, интернет, новости про новых актёров, молодых, красивых, свежих. Вот они играют Машу. Вот они получают роли. А я сижу.
Голос становится злым, жёстким.
— И я поняла: я не могу больше жить там. В том городе, в той квартире, в той жизни, где я была кем-то, а теперь — никем. Никому я не нужна. Театру не нужна. Мужу не нужна. Что я буду делать? Ходить по психологам? Пить? Вешаться? Искать другую профессию? Мне сорок пять лет, Марина. Сорок пять. Это не возраст, когда начинают новое. Это возраст, когда понимаешь: опоздал, ошибся, не успел.
Марина едва заметно отвела взгляд, на миг встречаясь глазами со Светланой — та горит, глаза блестят, но слёз нет. Это гнев, не печаль.
— Я взяла все деньги, что были — сбережения, остаток из банка, даже украшения продала. И уехала. Просто уехала. Не знаю куда. Думала, может, Санкт-Петербург, может, где-то на Урале, может, просто ехать и не думать. Три дня уже еду. Ночую в мотелях, ем в кафе, разговариваю с водителями, которые подбирают меня. И что? Ничего не меняется. Квартира моя осталась, кредиты остались, старость остаётся. Ехать можно хоть на край света — от себя не убежишь.
Она снова смотрит в окно. Дорога проходит одна за другой, километры однообразные, с полями и редкими деревьями.
— Я была ужасной женой. Ужасной подругой. Я была только актрисой. И вот театр закрыли, и я поняла: женщины нет вообще. Есть только актриса, и она может играть только пустоту.
Марина тихо:
— Что ты будешь делать?
Светлана смотрит на неё.
— Не знаю. Может, найду работу. Администратор в офис, консультант в магазин, что-нибудь. Буду зарабатывать деньги, как нормальная женщина. Буду жить, как все. Буду ждать пенсии и смерти.
— А театр?
— Театр мне не простит. Я уехала. Покинула дом в момент его смерти. Плохой поступок. Значит, я плохая.
Марина молчит.
— Думаешь, я драматизирую? Думаешь, это просто беда, которая со временем пройдёт? Всё время люди говорят — со временем пройдёт. Знаешь, что не проходит? Понимание того, что ты закончилась как человек. Театр закончился — я закончилась. Вот и всё. Это не драма, Марина. Это просто факт.
Марина держит руль ровно, едет спокойно, без спешки.
— Может, найдёшь что-то новое.
— Может. Или нет. Всё равно. Я уже не жду. Я уже не надеюсь. Это удобно, знаешь? Когда ты ничего не ждёшь — ничто не разочаровывает.
После этого Светлана замолчала. Включила радио опять (какая-то современная песня, молодая, скучная), потом выключила. Просто сидела, смотрела.
Ещё часа полтора они ехали почти в полной тишине. Иногда Светлана поправляла пучок волос. Иногда трогала браслет на запястье, как будто проверяла, что он всё ещё там. Один раз взяла телефон, посмотрела что-то, быстро спрятала.
На окраине Кирова Светлана сказала:
— Спасибо. Я выйду здесь. Есть подруга, может, возьмёт меня на пару дней.
Марина припарковалась на обочине. Светлана собрала свои вещи (в машине почти ничего не было, только маленький рюкзак), открыла дверь.
— Ты права была, знаешь? — сказала Светлана. — Что я скажу вслух в машине, то, что никому не скажу. Спасибо, что слушала. Нечасто люди слушают.
Марина кивнула.
Светлана вышла, закрыла дверь. Марина видела, как она идёт вдоль дороги, как красные волосы мелькают в солнце, как она уменьшается, уходит.
Марина заводит мотор. Едет дальше.
В кабине остаётся запах парфюма Светланы (дорогой, густой, цветочный) и что-то вроде запаха отчаяния, который не имеет запаха, но ощущается четче всего.
Ей думается: театр — это как отношения. Когда работает, жертвуешь всем. Когда ломается — понимаешь, что пожертвовал всем ради ничего. Светлана была права. Когда закончилось — закончилась и она. Нельзя быть человеком, если ты была только ролью. Нельзя быть ролью, которую тебе больше не дадут играть.
Марина постепенно осознаёт, что её слушание — именно то, что стало её дорогой. Её опыт терпеливого наблюдателя, умение улавливать едва слышимые детали — отголосок прошлого, который теперь помогает ей двигаться вперёд. Слушать — значит не потеряться, не закончиться.
У неё есть фура. У неё есть мотор. И она может ехать, пока душа не остановится.
Светлана не может ехать бесконечно. Рано или поздно у неё кончатся деньги. И она вернётся домой. И будет сидеть на кухне, смотря на холодильник. И будет хорошей администратором, или консультантом, или просто тихой женщиной, которая когда-то была актрисой.
Может быть, это называется жизнь. Может, смирение. Может просто конец.
Марина не знает. Она знает только, что нужно ехать. Что дорога — единственная роль, которую она может играть честно. И пока она едет, она существует. И этого достаточно.
На панели приборов — время. Ещё семь часов дневного света. Ещё сотни километров впереди.
Продолжение следует...
НАЧАЛО
СЛЕДУЮЩАЯ
ПРЕДЫДУЩАЯ
* * *
😊Дорогие друзья! Спасибо, что заглянули ко мне! 😊Каждый ваш визит — это маленькое чудо для меня. Если вам было интересно, ставьте лайк и 👉 подписывайтесь на канал
Мои другие рассказы: