Глава 13. Выход к линзам
«Когда вокруг воют сирены и сверкают вспышки, самое трудное — услышать тихий голос внутри. Тот, что спрашивает: «А что, собственно, для тебя важно?» И услышать ответ, который ты так долго боялся себе признать».
Машина, ведомая Максимом, петляла по знакомым и незнакомым улочкам Братеева, избегая главных дорог. Дмитрий смотрел в окно на проплывающие панельные девятиэтажки, детские сады с покосившимися заборами, разбитые тротуары. Это была другая Москва. Непарадная, живая, чуть потрёпанная. И где-то здесь, в одной из этих безликих коробок, была она. В ловушке, которую он для неё приготовил.
– Впереди, на подъезде к дому, – голос Максима был ровным, но Дмитрий уловил в нём лёгкое напряжение. – Народ. Четыре машины, не наши. И люди с камерами.
Дмитрий выпрямился. «Выгони этих журналистов», – сказал отец. Но сейчас он был им почти благодарен. Их наглость лишь укрепляла его решимость.
– Остановись здесь. Не подъезжая.
– Дмитрий Владимирович, это небезопасно. Они вас узнают.
– Именно поэтому. Остановись.
A8 плавно притормозила у детской площадки, в сотне метров от нужного дома. Дмитрий достал из бардачка простую чёрную бейсболку и темные очки. Этого было мало, но другого выхода не было. Он вышел из машины. Холодный утренний воздух обжёг лицо.
– Ждите здесь. Ничего не предпринимайте, пока я не позову.
– Но…
– Это приказ, Максим.
Он пошёл быстрым шагом, опустив голову, но не сутулясь. Группа из пяти-шести человек с фотоаппаратами и телефонами на палках действительно кучковалась у подъезда. Они о чём-то оживлённо спорили, видимо, решая, как лучше дежурить. Дмитрий прошёл мимо них, не замедляя шага, и юркнул в соседний подъезд. Сердце билось часто, но не от страха, а от странного, щемящего предвкушения. Он должен был увидеть её.
Изнутри дома пахло котлетами, хлоркой и старой пылью. Лифт, конечно, не работал. Он поднялся по лестнице на пятый этаж, чувствуя на себе взгляды редких жильцов — бабушки с сумкой на колёсиках, молодого парня в спортивном костюме. Его одежда и осанка здесь кричали так же громко, как мигалка на служебной машине.
Он нашёл нужную дверь. 53. Простая, обшарпанная, с глазком и табличкой «Соколовы». Он замер на секунду, собираясь с мыслями, и нажал на звонок.
Из-за двери послышались осторожные шаги. Прильнули к глазку. Долгая пауза. Потом щелчок замков, один, другой. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели он увидел её лицо — бледное, с красными, опухшими от слёз глазами, но сжатые губы выдавали не страх, а гнев.
– Вы… Вы что здесь делаете? – её шёпот был резким, как удар хлыста. – Вы видели, что внизу? Они вас не видели?
– Впустите меня, Анна, – попросил он тихо. – Пожалуйста.
Она молча расстегнула цепочку. Он вошёл в тесную прихожую. Крохотное пространство было заполнено запахом лаванды и свежего хлеба. Из комнаты выглянула пожилая женщина — мать. Её взгляд, полный ужаса и немого вопроса, был для Дмитрия ударом посильнее отцовского.
– Мама, это… Дмитрий, – сказала Анна, запирая дверь на все замки. Её голос дрогнул на его имени.
– Здравствуйте, – кивнул он Людмиле Николаевне, чувствуя всю нелепость и тяжесть своего присутствия здесь, в этой скромной квартире, куда он принёс хаос.
Женщина молча кивнула в ответ и отступила вглубь комнаты, давая им пространство.
Анна обернулась к нему, прислонившись к стене в прихожей, скрестив руки на груди. Между ними висела тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника на кухне.
– Ну? – выдохнула она. – Вы приехали посмотреть, что натворили? Убедиться, что я ещё жива? Или чтобы сказать «прости» ещё раз лично? Вы уже сказали. Всё. Можете идти.
– Я приехал, чтобы исправить это, – сказал он, снимая очки и шапку. Его лицо было открытым, беззащитным перед её болью.
– Исправить? – она горько рассмеялась, и в смехе этом слышались слёзы. – Как? Ещё одним анонимным пожертвованием? Или вы сейчас выйдете к тем гиенам внизу и всё объясните? Они вас разорвут. И сделают ещё хуже.
– Я знаю. Но я не могу оставить вас здесь одних. Не сейчас.
– А что вы можете? – её голос сорвался. – Забрать нас с мамой на вертолёте? Сплавить куда-нибудь на необитаемый остров? Вы же умеете решать проблемы только так: деньгами, силой, изоляцией! Но вы не можете заставить эти фотографии исчезнуть! Вы не можете заставить людей перестать смотреть на меня как на… как на шлюху, которая поймала олигарха!
Последнее слово повисло в воздухе, жёсткое и несправедливое. Дмитрий вздрогнул, словто её ударили.
– Я никогда так не думал. И никто не имеет права…
– ИМЕЮТ! – крикнула она, и из её глаз, наконец, хлынули слёзы. Слёзы гнева, унижения и беспомощности. – Они уже это делают! Читаешь комментарии? Я читала! Я про себя всё узнала! И про маму! И про отца! Они копались в нашей жизни, как в помойке! И всё из-за вас! Из-за вашего… вашего интереса!
Она рыдала, не стесняясь, уткнувшись лицом в ладони. Дмитрий стоял, парализованный. Все его дипломатические навыки, всё умение вести переговоры были бесполезны. Он причинил боль. Самую настоящую, человеческую боль. И никакие слова не могли это загладить.
Он сделал шаг вперёд, осторожно, как к раненому зверю. Не решаясь прикоснуться, он просто сказал, глядя на её согнутые плечи:
– Вы правы. Во всём. Это моя вина. Я принёс этот ураган в вашу жизнь. И мои методы… они здесь не работают. Я это понял. Понял, когда стоял перед отцом и он требовал, чтобы я отрёкся от вас. От всего этого.
Анна подняла на него заплаканное лицо.
– И… что вы сказали?
– Я ничего не сказал. Я ушёл. И приехал сюда. – Он глубоко вдохнул. – Я не знаю, как это исправить по-человечески. Я не умею. Но я знаю, что не могу позволить им уничтожить вас. И я не буду от вас отрекаться. Даже если это будет стоить мне всего.
Она смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, пробивалось что-то новое — недоверие, смешанное с искрой слабой, почти угасшей надежды.
– Что вы предлагаете? – спросила она уже тише.
– Я предлагаю вам выбор. – Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Первый: я ухожу. Сейчас. И делаю всё, чтобы эта история умерла. Найму лучших юристов, куплю эти порталы, заткну рот каждому, кто посмеет вас тронуть. Вы с матерью сможете уехать, сменить фамилию, начать всё заново. Я обеспечу вас так, что вы больше никогда не будете ни в чём нуждаться. Но вы никогда меня больше не увидите. Это будет чисто, как хирургическая операция.
Он видел, как её глаза расширились от ужаса при таком «решении». Оно было бы логичным для его мира. И совершенно немыслимым для её.
– А второй? – прошептала она.
– Второй… – он сделал паузу, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность, настоящая, не наигранная. – Второй — мы выходим к ним вместе. Сейчас. И говорим правду. Не ту, что они придумали. Нашу правду. Что мы знакомы. Что между нами… есть что-то, что мы сами ещё не понимаем. Но что это — личное дело двух взрослых людей. И что любые попытки вмешаться в это, шантажировать или клеветать — будут преследоваться по закону. Жёстко и беспощадно.
– Вместе? – она повторила, как эхо. – Вы с ума сошли. Они съедят нас живьём.
– Возможно. Но они увидят, что мы вместе. Что я не прячусь. И что ты… что вы не прячетесь. Что вы не жертва, а… – он запнулся.
– А что? – она подошла ближе, её глаза искали ответ в его глазах.
– А человек, которого я уважаю. Больше, чем кого-либо. И за которого я готов бороться. Не деньгами. Собой.
Они стояли в тесной прихожей, и между ними было сантиметров тридцать. Он видел каждую слезинку на её ресницах, каждую морщинку страха вокруг её губ. Слышал её неровное дыхание. В квартире было тихо, но за стенами бушевал мир, который требовал от них выбора.
– Мама, – позвала Анна, не отрывая взгляда от него. – Что делать?
Людмила Николаевна вышла из комнаты. Её лицо было печальным, но спокойным.
– Анечка, это твоя жизнь. И твоё решение. Каким бы оно ни было, я с тобой. – Она посмотрела на Дмитрия. – Молодой человек, вы готовы взять на себя всю тяжесть того, что будет после?
– Да, – ответил он без колебаний. – Я возьму на себя всё. И защищу её. Чем смогу.
– Не «чем смогу», – поправила его старушка. – Всей своей жизнью. Иначе не стоит и начинать.
Анна закрыла глаза. Её пальцы сжались в кулаки. Она думала о карьере, которую строила годами. О спокойствии матери. О своём маленьком, хрупком мире. А потом она подумала о его руке, поправляющей шарф. О его вопросе в темноте самолёта. О том, как он ел блины, сконфуженный и настоящий.
Она открыла глаза. В них больше не было слёз. Была решимость. Та самая, с которой она вела самолёт через турбулентность.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Вместе. Но по моим правилам. Я говорю. Вы только подтверждаете. И ни слова лжи. Никаких «историй любви». Только факты.
Дмитрий почувствовал, как камень свалился с его души и тут же сменился новой, острой тревогой. Она была сильнее, чем он думал. Гораздо сильнее.
– По вашим правилам, – согласился он.
Анна кивнула, прошла в комнату. Через минуту она вернулась. Она не надела форму и не нарядилась. Она была в тех же джинсах и свитере, волосы просто откинула назад. На лице не было и следа косметики. Она была собой. Уязвимой, испуганной, но непокорённой.
– Пошли, – сказала она.
Они вышли на лестничную площадку. Мать осталась в квартире, пообещав не открывать никому. Лифт по-прежнему не работал. Они молча спустились по лестнице. На последнем этаже Дмитрий остановил её, снял своё кашемировое пальто.
– Наденьте. На улице холодно.
– Не надо, я…
– Наденьте, пожалуйста. – В его голосе была просьба, а не приказ.
Она позволила ему накинуть пальто на её плечи. Оно было ему велико, пахло его парфюмом — древесным, холодным ароматом, так непохожим на запахи её жизни. Этот жест был ещё одним знаком, ещё одной границей, которую они пересекали.
Он открыл тяжёлую дверь подъезда. Первой вышла она.
Вспышки. Десятки вспышек. Крики: «Анна! Анна, правда ли, что вы встречаетесь?», «Дмитрий Владимирович, что вы можете сказать?», «Это правда, что вы познакомились в самолёте?», «Собираетесь ли вы узаконить отношения?»
Она замерла на секунду, ослеплённая. Потом подняла голову и посмотрела прямо в объектив ближайшей камеры. Дмитрий встал рядом, чуть сзади, оставив её в центре. Но его присутствие было ощутимым, как щит.
– Да, мы знакомы, – сказала Анна, и её голос, к её собственному удивлению, не дрогнул. – Да, мы встретились в самолёте. И да, мы общаемся. Это личное дело двух взрослых людей. Статья, которая вышла сегодня, – вторжение в частную жизнь и клевета. Мы намерены защищаться в суде. Больше я комментариев давать не буду. И прошу вас оставить в покое меня и мою семью.
– Дмитрий Владимирович, вы подтверждаете? – завопил какой-то репортёр.
– Я подтверждаю каждое слово Анны, – сказал Дмитрий, глядя поверх голов, холодно и твёрдо. – И добавляю от себя: те, кто стоит за этой провокацией, будут найдены и понесут ответственность. Не только юридическую. Всю полноту ответственности. А теперь, прошу вас, освободить проход.
Он положил руку ей на спину, нежно, но уверенно, и повёл её сквозь толпу. Журналисты расступились, поражённые не столько его словами, сколько самой картиной: наследник империи в простом свитере (он снял пиджак в подъезде) и девушка в его огромном пальто, идущие под вспышки камер не как преступники, а как союзники.
Они дошли до машины. Максим уже открыл дверь. Прежде чем сесть, Анна обернулась. Она сняла пальто и протянула его Дмитрию.
– Спасибо. Но своё мне привычнее.
Он взял пальто, и их взгляды встретились ещё раз. В её глазах был огонь. Огонь, который не погасли слезы и не испугали вспышки. В этом огне было что-то такое, ради чего стоило потерять всё.
Она села в машину. Он последовал за ней. Дверь закрылась, отсекая шум толпы. Машина тронулась.
В салоне воцарилась тишина. Она смотрела в окно, он — на неё.
– Что теперь? – наконец спросила она.
– Теперь, – сказал Дмитрий, глядя на экран своего телефона, где уже горели десятки уведомлений, – начинается настоящая война. И мы только что вышли на поле боя. Вместе.
Он не знал, что в этот самый момент Кирилл, наблюдавший прямую трансляцию с места событий в своём кабинете, с силой швырнул бокал с коньяком в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков. Его план не сработал. Он хотел их разлучить, а они стали ещё сильнее. И отец… отец сейчас видел это. Видел, как его «сентиментальный» сын проявил больше характера и решимости, чем Кирилл проявлял за всю свою жизнь.
Битва только начиналась. Но первый, самый страшный залп они выдержали. Не спрятавшись. Не отрекшись. А взявшись за руки посреди взрывающейся реальности. И в этом был странный, горький, непобедимый смысл.