«Тишина в доме страшнее крика. Крик слышат уши, а тишину слышит сердце, и от неё некуда спрятаться».
Артём услышал звук ключа в замке раньше, чем стук входной двери. Это был не обычный звук — торопливый, как будто кто-то боялся опоздать на собственную жизнь. Ключ повернулся дважды (мама всегда проверяла дважды, даже если уходила всего на пять минут), и дверь распахнулась, впуская в квартиру холодный октябрьский воздух.
Артём сидел на кухне, разглядывая снимки на экране фотоаппарата Canon EOS, и не поднял головы. Изображение на дисплее было снято часа два назад в парке недалеко от дома — мёртвый лист, прижатый к мокрому асфальту, и его отражение в луже. Красиво. Грустно. Именно такие фотографии он снимал в последнее время.
«Привет», — произнесла мама, проходя мимо стола на кухне.
«Привет», — ответил Артём, не отрываясь от просмотра.
В доме на улице Советской, в трёхкомнатной квартире на пятом этаже, слово «привет» звучало как расписание поездов — информативно, регламентировано, без лишних эмоций. Раньше было иначе. Раньше, когда папа приходил с работы, входная дверь открывалась с размахом, портфель падал на полку в прихожей со звоном ключей, и в квартиру вбегал целый шквал энергии.
«Ну, как мои красавцы? Как прошёл день? Тёма, ты снимал что-нибудь интересное?» — вот как звучал его приход.
Теперь папа спрашивал только Маше. И то — по телефону, в пятницу, когда её брали на выходные.
Мама поставила сумку на ближайший стул и начала доставать продукты из авосек. Пакеты шуршали и шумели громче, чем обычно. Артём заметил это — её движения всегда становились громче, когда она была напряжена. Как будто звук был подушкой между её внутренним состоянием и внешним миром.
Пластиковые упаковки, стеклянные баночки, картонные коробки молока — всё раскладывалось по местам с методичностью человека, который пытается привести в порядок хоть что-то, когда всё остальное разрушилось.
«Маша в комнате?» — спросила мама, не глядя на сына.
«Да. Делает уроки. У неё была контрольная по математике».
Мама замерла, держа в руке упаковку кефира.
«Сегодня? Я думала, контрольная в четверг».
«Перенесли. Маша разбирала задачи со мной около часа. Она понимает принцип, но с вычислениями у неё проблемы».
Это была одна из немногих вещей, за которые Артём мог гордиться — помощь сестре. Когда мама занята клиентами, когда папы нет дома, когда дом распадается по кусочкам, он может хотя бы помочь одиннадцатилетней Маше разобраться в поездах и скоростях.
Мама поставила кефир в холодильник, вернулась за следующей партией продуктов.
«Хорошо. Спасибо, что помог ей. Мне нужно будет с ней потом поговорить, узнать результаты. И может быть, записать её к репетитору».
Репетитор. Ещё одна строчка в их разломанном бюджете. Артём слышал разговоры родителей о деньгах — тихие, ночные разговоры, которые, как они думали, никто не услышит. Папа уехал к себе в квартиру, но деньги оставались проблемой. Мама работала больше, брала больше клиентов, но всё равно было мало.
«Папа придёт сегодня?» — спросил Артём.
Вопрос повис в воздухе. Мама замерла, держа в руке банку томатной пасты. Её рука дрожала слегка — совсем чуть-чуть, но Артём это заметил.
«Нет, — произнесла она, и её голос стал тише. — Папа придёт в пятницу. Он возьмёт Машу на выходные. Это было договорено».
Договорено. Такое холодное слово. Договоры заключают с людьми, с которыми тебе больше не о чем разговаривать.
Артём медленно повернулся на стуле и посмотрел на маму. Она стояла спиной к нему, рассматривая содержимое холодильника, хотя только что туда всё положила. Её плечи были напряжены, как натянутые верёвки, готовые вот-вот порваться.
«Ладно», — сказал Артём и вернулся к просмотру снимков.
Он листал кадр за кадром. Парк. Лесопарк. Детская площадка, где никого не было в этот час. Жёлтые листья. Серое небо. Часто его родители смотрели на его фотографии и говорили: «Мрачновато, не находишь?» Мама говорила с заботой, как будто беспокоилась за его психику. Папа говорил с лёгкой критикой, как будто не совсем понимал, почему нельзя снимать яркие, весёлые вещи.
Но Артём снимал то, что видел. А видел он грусть везде — в углах зданий, в осенних листьях, в глазах прохожих, в пустых детских площадках, в собственном доме.
«Тёма», — услышал он голос мамы.
Он поднял глаза. Она смотрела на него из-за открытой дверцы холодильника, и холодный свет внутри него отражался на её лице, создавая странные тени. Её лицо было усталым — не от физической работы, а от чего-то более глубокого, от той усталости, которую сон не может исцелить.
«Ты в порядке?» — спросила она.
Вот как они разговаривали теперь. Короткие фразы. Чеки-ин. Как врач, спрашивающий пациента перед операцией: «Болит?» Как будто чувства можно было просто спросить, и они честно ответят.
«Да, нормально», — ответил Артём. — «Я в порядке».
Но это было не совсем правда. Он был как фотография, которую неправильно отредактировали — контрастность слишком высокая, краски слишком насыщенные, всё казалось ненастоящим.
Мама кивнула, и её глаза стали влажными. Она быстро отвернулась, закрыла дверцу холодильника. Льдистый свет погас.
«Мне нужно позвонить одной клиентке. Она хотела проконсультироваться. Я буду в кабинете, если что».
Кабинет. Комната, в которой раньше спал папа, когда гостил на длинные выходные из офиса в центре города, где он работал начальником отдела продаж. Комната, которая была его убежищем, когда он приезжал на выходные и хотел побыть одному, посмотреть новости или просто помолчать. Комната, которая потом стала его спальней, когда он переехал в квартиру на другой стороне города — маленькую, холостяцкую, с видом на паркинг.
Теперь это был кабинет психолога Елены Михайловны. Здесь висели дипломы на стене, стоял стол с журналами о психологии, стоял компьютер. Здесь мама слушала проблемы других людей, помогала им разобраться в их жизни, учила их справляться с грустью, тревогой, разочарованиями.
Сама себе она, похоже, помочь не могла.
Артём остался один на кухне с гудящим холодильником, со звуком голоса мамы, доносящимся из другой комнаты. Она разговаривала в профессиональном тоне — том, который использовала с клиентами. Спокойный, уверенный, дистанцированный. Никто не слышал бы в этом голосе разбитое сердце. Никто не услышал бы в нём ночей, когда она сидела на кухне и пила чай, глядя на стену. Никто не услышал бы в нём боли.
Артём встал и прошёлся по кухне. Это была просторная кухня, одна из самых больших комнат в квартире. Раньше здесь готовила мама, папа помогал, Маша сидела на табурете и болтала ногами, рассказывая о школе. Иногда папа включал музыку, и они танцевали — глупо, смешно, как дети.
Теперь на кухне было тихо, кроме голоса мамы в соседней комнате.
Артём взялся за фотоаппарат и посмотрел на время на встроенных часах. 18:47. До ужина оставалось время. Может, выйти погулять? Сделать ещё несколько снимков. В этом месяце свет был особенный — косой, печальный, точный. Осень создавала идеальные условия для грустных фотографий. Всё умирало, и смерть выглядела красиво.
Он надел куртку — серую, неприметную, как он сам в эти дни, — проверил, есть ли в карманах ключи. Были.
«Я ненадолго на улицу!» — крикнул он в сторону кабинета, прерывая монолог мамы.
Было небольшое молчание, потом отозвалась мама:
«Хорошо! Вернись к восьми! И возьми куртку потеплее, на улице холодно!»
Её голос был громче, чем нужно. Как будто она старалась доказать, что всё в порядке. Как будто её голос был маяком, который все ещё работает, всё ещё светит, даже если его фундамент разрушен.
Артём вышел из квартиры, закрыв дверь. На площадке царил полумрак — датчик движения ещё не включил свет. Он медленно спустился по лестнице, слушая звуки из других квартир. В одной смотрели телевизор. В другой кто-то готовил еду и что-то напевал. В третьей кричал ребёнок.
Все остальные жили своими жизнями, не замечая, что его разваливается.
На улице было холодно. Листья под ногами шуршали, сминаясь, издавая хрупкий, ломкий звук. Артём засунул руки в карманы куртки и начал идти вниз по улице, туда, где жилые дома переходили в приватный сектор, где было больше гаражей, заборов, тихих переулков, где мало кто ходил в этот час.
Он не знал, куда идёт. Просто хотел быть подальше от того места, где люди живут в одной квартире, но больше не живут вместе. Где каждый в своей комнате, со своей болью, со своим молчанием.
Свет от уличных фонарей был жёлтым, искусственным, печальным. Артём поднял фотоаппарат и сделал несколько снимков — фонарь, улица, пустой переулок. Нужно было заполнить время, нужно было дать себе причину быть здесь.
И тогда, в переулке между двумя старыми кирпичными гаражами, он её увидел.
Собака была худая. Не потому, что это была худая порода — золотистые ретриверы от природы были крепкими, мускулистыми животными. А потому, что кто-то забыл её кормить. Артём разбирался в животных ровно настолько, чтобы видеть это.
Собака была светло-рыжего окраса — того цвета, который называют золотистым. Обычно, Артём представлял себе, такие собаки были красивыми, с блестящей шерстью, с хорошей осанкой, с весёлым выражением морды. Эта же собака была матовой, грязной, её шерсть свисала жалко, словно она не принадлежала к этому прекрасному миру, а была его ошибкой.
На шее была ошейник, но без номерков. На одном боку виднелись царапины, как будто собака лежала на щебне или пыталась протиснуться сквозь острые предметы. Её глаза были огромными и грустными — настолько грустными, что Артём понял: эта собака тоже что-то потеряла.
Собака прижалась к металлическому забору, стараясь занять как можно меньше места, как будто надеялась, что если она станет совсем маленькой, невидимой, то её оставят в покое. Она отслеживала движение Артёма боковым зрением, но не убегала. Может быть, сил уже не было бежать.
Артём остановился на расстоянии нескольких метров и медленно присел на корточки. Его фотоаппарат был в руках — это было естественно, как дышать, как ходить. Камера была его способом говорить с миром, когда слова казались слишком опасными.
«Привет», — сказал он тихо.
Собака не ответила. Ну, конечно, не ответила. Но её уши чуть-чуть встали вверх, как будто она услышала что-то важное.
Артём начал снимать. Кадр за кадром. Прижатое тело собаки, её напуганный взгляд, выцветший от времени и грязи мех, серые доски забора позади неё, косой свет от уличного фонаря, который ломился сквозь промежутки между кирпичами гаража. Красиво. Но грустно. Как всё в его жизни в последнее время.
Собака не двигалась. Она просто смотрела на него, как будто ждала какого-то чуда или приговора.
После третьего кадра Артём опустил фотоаппарат и встал.
Собака была совсем одна. Как и он, если честно. Как и его мама. Как и Маша, которая пытается делать уроки, когда в соседней комнате мама разговаривает с чужими людьми о их проблемах, потому что собственные проблемы никто не решает.
«Ты где потеряла дом?» — спросил Артём.
Собака медленно встала на дрожащих лапах. Её хвост не двигался. Надежда, похоже, давно умерла в этой собаке.
Артём встал в ответ и медленно сделал несколько шагов ближе к собаке. Она не убежала. Её взгляд следил за ним, но её тело осталось прижатым к забору.
Он протянул руку — не сразу, медленно, дав ей время привыкнуть к его присутствию. Это был язык, который Артём интуитивно понимал — язык раненых, перепуганных существ.
Собака обнюхала его пальцы. Её нос был горячий, несмотря на холодную погоду. Она дышала тяжело, как будто каждый вдох стоил ей усилий.
«Ты голодная», — понял Артём с уверенностью, которая удивила его самого.
В квартире Маша всегда думала о еде. Её живот то и дело громко возмущался, когда обед задерживался на полчаса. Её рёбра были видны, когда она вылезала из ванны. Артём старался не думать об этом. Старался не думать о том, что они ели реже, чем раньше, и меньше. Что мама готовила дешевле, чем раньше. Что новые вещи появлялись всё реже.
Может быть, это было потому, что всё остальное в жизни было непредсказуемо, а еда была якорем. Расписание. Закон природы. Если ты голоден — это правда, которую нельзя отрицать.
Артём присел и погладил собаку по голове. Её шерсть была жёсткой, грязной, матовой. Под шерстью он чувствовал кости.
«Я приду завтра», — пообещал Артём собаке, хотя понимал, что это может быть неправдой, что завтра может быть слишком поздно. — «Я принесу тебе еду. Обещаю».
Собака вздохнула. Это был человеческий вздох — усталый, грустный, полный отчаяния.
«Я позабочусь о тебе», — добавил Артём, и в этом момент он понял, что говорит не только собаке.
Потом он встал и ушёл, не оглядываясь. В груди что-то сломалось при звуке его собственных шагов, удаляющихся прочь.
Всю дорогу домой Артём думал о том, где найти собаке еду. В доме были остатки куриного супа, который мама варила на выходных. Может, она съест суп? Или есть макаронник из обеда. И почему он вообще думает об этом? Почему не может просто пройти мимо и забыть? Почему каждая потерянная вещь в этом мире кажется ему личной потерей?
Когда он вернулся в квартиру без пятнадцати минут восьми, Маша уже сидела за столом, делая последние задачи из домашней работы. Её язык торчал из уголка рта в концентрации. Мама готовила ужин в кухне — макаронник, судя по запахам. Картофель и макароны. Дешево. Сытно.
Это означало, что папы точно не будет.
Сладкие, домашние блюда готовили, когда в семье отсутствовал кто-то важный — как дань уважения, как способ сказать: хорошо, мы справимся и без тебя.
«Как контрольная?» — спросил Артём, сбрасывая куртку.
«Хорошо, — ответила Маша. — Я почти всё решила. Спасибо, что помог мне вчера».
Её голос был тихим, осторожным. Маша ходила по квартире, как по минному полю, всегда опасаясь, что скажет что-то не то, что спровоцирует ещё один конфликт.
«Ужин почти готов!» — крикнула мама из кухни.
Артём сел напротив Маши за стол и открыл ноутбук. Нужно было проверить свой аккаунт в одной из социальных сетей, где он выкладывал свои фотографии. Может быть, кто-то оставил комментарий. Может быть, кто-то понимал его фотографии так же, как он их видел.
Но его мысли всё время возвращались к собаке в переулке. К её грустным глазам. К её дрожащим лапам. К обещанию, которое он дал.
«Тёма, о чём ты думаешь?» — спросила Маша.
«Ни о чём. Просто уставший».
«Ты всегда уставший в последнее время».
Артём не ответил. Что ему было ответить? Что он устал от тишины, которая вместо слов? Что он устал от того, что его мама плачет по ночам, когда думает, что никто не слышит? Что он устал от того, что его отец просто исчез из их жизни, заменив себя денежным переводом каждый месяц?
Мама принесла ужин на стол. Макаронник дымился, пахнул луком и молоком. Это было вкусно, и это было грустно.
Они ели молча. Звуки вилок о тарелки. Звуки жевания. Звуки холодильника, гудящего на кухне. Звуки соседей, живущих своей жизнью, за стеной.
И Артём думал о собаке. О том, что завтра нужно принести ей еду. О том, что она не может остаться в переулке. О том, что не все потеряные вещи можно оставить позади и забыть.
После ужина Артём помыл посуду — это была его ответственность, его способ помочь. Потом пошёл в свою комнату и закрыл дверь.
Комната была маленькой, но это был его мир. Стены украшали его фотографии в дешёвых рамках. На полках лежали книги, фотоблоги, журналы о фотографии. На столе стоял ноутбук и фотоаппарат, заряжающийся в розетке.
Он лёг на кровать и посмотрел на потолок. Потолок был белым, пустым, как его жизнь.
Завтра он принесёт собаке еду. Завтра он начнёт что-то менять. Может быть, спасая собаку, он спасёт и себя.
Может быть.