«Правда — это осколок стекла в глазу: жить мешает, но видеть начинаешь по‑настоящему.»
Старый УАЗик хрипел, как простуженный медведь, которого подняли с берлоги слишком рано. Мороз стянул железо так, что оно скрипело при каждом неловком движении. Из-под капота тянуло сырым бензином, выхлопом и чем-то очень знакомым Артему — фальшивой нотой в хорошо выученной мелодии.
— Всё, Тёма, хорони, — выдохнул дядя Паша, невысокий мужик с красным носом и вечной ватной телогрейкой поверх свитера. — Движок ты ей уже молитвами не поднимешь. На металлолом её пора. Как и меня.
Он с досадой пнул колесо кирзовым сапогом, сплюнул в сугроб и сунул руки в карманы. Пар изо рта рвался тяжелыми клубами, сразу кристаллизуясь в воздухе.
Артем лежал под машиной, прижавшись спиной к промороженной земле. Снег просыпался из-под днища прямо ему за шиворот, но он его не замечал. В ушах уже не было ни ругани дяди Паши, ни завывания ветра, который гонял по двору обрывки целлофана. В голове звучало другое.
Он слышал двигатель.
Не этот, конкретный, хриплый и старый, а идеальный — такой, каким он должен быть. Видел его не глазами, а где-то внутри: в темноте под сомкнутыми веками вспыхнула развернутая схема ЗМЗ-409, с цветными линиями проводки, потоками топлива, стрелками давления масла. Там, где для других был хаос железа, для него существовала чистая логика.
Бензин поступает... смесь пере обеднённая... искра запаздывает... зазор не тот.
Мысленно он крутил винты, смещал углы, поправлял карту зажигания, как дирижер перебирает партии оркестра. Фальшивая нота нашлась быстро — слишком быстро, чтобы хоть кто-то в Заречье поверил, что это было не «наугад».
Артем открыл глаза. Холод тут же впился в ресницы, воздух показался грубым и тяжелым. Он потянулся за отверткой, лежавшей чуть сбоку, и, повернув голову, увидел под днищем по краю крыши машины свисающие сосульки, похожие на зубы старой собаки.
— Ты там не замерз, а? — донесся голос дяди Паши. — Вылезай уже. Всё равно не заведётся. Ты ж, Тёмка, у нас... ну... — он поискал слово помягче и не нашел, — не обижайся, но техника — это не твоё.
Артем чуть улыбнулся — так, чтобы это не увидел даже металлический корпус машины.
«Не моё, — повторил он про себя, и в мыслях вспыхнул целый зал: выстроенные в ряд модели двигателей, от старых карбюраторных до современных инжекторных, разобранных в его голове до последнего болта. — Конечно, не моё».
Он нарочно заговорил своим особым, отрепетированным годами голосом — чуть растяжным, гнусавым, с дурашливой интонацией.
— Щас, дядь Паш... я только... это... посмотрю, где у неё чих, — протянул он.
— Какой ещё чих? — буркнул Паша.
— Ну, как у нас, — Артем лениво усмехнулся, — продуло, вот и чихает. Щас платочек ей дам.
Он нащупал нужный винт, на секунду замер, сверяясь с внутренней схемой, и легонько провернул его — ровно на пол-оборота. Внутри него всё улеглось, как будто он наконец поставил на место выбившийся аккорд.
Выскользнув из-под машины, Артем поднялся, отряхнул с телогрейки снег, который пристал хлопьями, и поправил шапку-ушанку. Та была ему велика, сваливалась на глаза и делала голову непропорционально большой. В этой шапке он действительно выглядел простаком, как ребенок, одетый в чужую одежду.
— Ну, давай, — вздохнул дядя Паша, — помолимся твоему... как там... карбюратору.
Артем, все еще глупо улыбаясь, залез в кабину. Холодное сиденье скрипнуло под ним. Он вставил ключ в замок зажигания, прислушался к тишине — и повернул.
Двигатель сначала привычно чихнул, дернулся, как старик, которого подняли ночью с постели. Потом вдруг ровно взял ноту и заурчал — густо, уверенно, мощно. Никаких провалов, никаких рывков. Чистый, ясный звук, от которого у Артема по спине пробежала волна странного удовольствия.
— Вот это... — дядя Паша оторопело уставился на капот, будто тот сейчас должен был заговорить человеческим голосом. — Ты... ты что сделал, Тёма?
Артем высунулся из кабины, почесал затылок поверх шапки.
— Погладил, — серьёзно ответил он. — Сказал, что она у нас красивая. Женщины любят, когда их хвалят.
Дядя Паша захохотал, облегченно и чуть истерично.
— Идиот, — добродушно сказал он. — Повезло тебе. Замерзла, вот и отошла. Свезло дураку, как всегда.
Он хлопнул Артёма по плечу так, что тот качнулся.
«Не повезло, — спокойно подумал Артем. — Просто угол опережения зажигания был сбит, и ты бы угробил движок за пару недель».
Но вслух он только еще шире улыбнулся, спрыгнул из кабины и спрятал руки в карманы.
Мир по обе стороны от парома делился именно так: для всех — случайность, для него — формулы.
К полудню мороз окреп. Двор деда превратился в белый ящик, стенки которого скрипели от порывов ветра. Сосны за домом стояли, как часовые, посеребренные инеем. На окнах вязаными узорами застыло дыхание ночи.
— Тёма! — крикнул дед из избушки, высунувшись на крыльцо. — Ты там с Пашкой закончил? Алину не забудь, опоздает ведь!
— Уже! — отозвался Артем, хотя слышал его еще до того, как тот открыл рот: шаги по полу, скрип двери, свист втягиваемого холодного воздуха — предсказуемая последовательность.
Он махнул дяде Паше, тот, всё еще недоверчиво поглядывая на ровно работающий двигатель, пошёл к своей калитке, а Артем залез в кабину, завёл машину и вырулил на заснеженную улицу.
Дорога до переправы была короткой, но коварной: укатанный снег скрывал под собой ямы. УАЗик подпрыгивал, подбрасывая Артема на сиденье. Поселок Заречье жил своей медленной, зимней жизнью: из труб тянулись дымные столбы, на единственной автобусной остановке кучковались люди, те самые, что ежедневно обсуждали всех и вся.
На перекрестке он увидел Алину.
Она стояла, прижав к груди объемную сумку, из которой торчали углы папок и конспектов. Пуховик цвета темного вина, вязаный шарф, заплетенные в косу светлые волосы, выбившиеся прядки облепили щеки — Алина выглядела как студентка с рекламной брошюры, если не считать одного.
Она нервно терла шею.
Артем сбросил скорость и остановился прямо у обочины.
— Ну что, столичная журналистка, — крикнул он, открывая дверь, — не замерзла пока? А то репортаж будет: «Замерзла на обочине, не добравшись до правды».
Алина на секунду дернулась — и тут же сделала вид, что расслабилась. Улыбка вышла натянутой.
— Очень смешно, дядя Тёма, — буркнула она, забираясь в кабину. — Я вообще-то не журналистка. Пока.
— Пока, — согласился он и тронулся с места. — Но скоро будешь. Ты же у нас не боишься ничего. Всё выучила, да?
Он специально сделал акцент на этих словах. И увидел, как она буквально каменеет.
— Конечно, выучила, — быстро сказала Алина. — Я... я вообще только этим и занимаюсь. Я... — она запнулась, — я готова. Абсолютно.
Пальцы на автомате скользнули к шее. Она принялась яростно чесать кожу под шарфом, оставляя красную полосу. Артем краем глаза заметил, как на белой коже проступили пятна.
«Ложь», — спокойно отметил он.
Когда-то Алина пыталась это скрывать. Надевала водолазку до ушей, мазалась кремами от аллергии. Но организм всё равно выдавал её. Стоило ей сказать не то, что она думала на самом деле, — и зуд начинал сводить с ума.
— Комары не дают покоя? — невинно поинтересовался Артем. — В декабре, ага.
— От тебя, может, завелись, — огрызнулась она, но уголки губ дрогнули.
Он любил эти маленькие перепалки. Они возвращали его к нормальной, человеческой жизни, в которой люди ругаются, шутят, опаздывают в институт и боятся экзаменов. К жизни, где нет огня, крика и холодного женского голоса из телевизора.
— Ну, давай, рассказывай, — сказал он. — Что там у тебя за великое событие? Опять едешь Москву покорять?
Алина фыркнула, поправляя папку на коленях.
— Райцентр для начала, — мрачно уточнила она. — Сегодня приезжает куратор с телеканала. Будут отбирать претендентов на «Битву умов». Слышал же?
Артем слышал. Он вообще слышал многое, о чем другие только краем уха упоминали.
«Битва умов» — новая телевизионная викторина, которую активно рекламировали последние два месяца. Студенты, школьники, молодые специалисты, борьба за грант, стажировка на федеральном канале. И, конечно, ведущая — легенда отечественной журналистики.
Та самая, из его памяти.
Внутри что-то дернулось, как старая рана на погоду. Он сделал вид, что просто переключает передачу, и слегка сильнее вдавил педаль газа.
— Слыхал, — спокойно сказал он. — Там же вроде этот... как её... ну... женщина такая... с холодными глазами…
— Марина Александровна Власова, — с уважением произнесла Алина, как будто называла имя святой. Глаза у нее загорелись. — Она, наверное, не приедет лично. Хотя... вдруг? Она же такая... — Алина на секунду прикрыла глаза, — настоящая. Никого не боится, всегда говорит правду в лицо.
Артем на мгновение потерял дорогу перед собой. Снег, переметенный ветром, посерел.
Правду.
Он помнил другую правду. Звуки сирены, оранжевое небо над заводом, обугленные перекрытия — и её голос. Спокойный, ровный, без единой лишней эмоции:
«Начальник пожарной части, по непроверенным данным, покинул здание за несколько минут до обрушения, оставив свой отряд внутри...»
Каждое слово засело в нем навсегда. Он мог повторить тот репортаж по секундам, по паузам, по вдохам.
— Ага, — выдавил он, уходя от ямы. — Прям сама правда в телеэфире.
— Ты её не знаешь! — вспыхнула Алина. — Она... Она вытаскивает всё наружу. Всё, что другие боятся сказать! Если бы я была хоть наполовину как она...
Она опять потянулась к шее, остановила руку в сантиметре от кожи и, спохватившись, сжала пальцы в кулак.
Артем молчал. Внутри него медленно поднималась волна старого, въевшегося гнева, но снаружи — всё та же глуповатая, мягкая улыбка. Ему казалось, что если он хоть раз позволит себе сказать вслух то, что думает, мир вокруг треснет, как лёд на реке весной.
А он ещё не был готов, чтобы пошла вода.
Переправа выглядела так, будто её забыли сменить ещё лет двадцать назад. Небольшой паром, сваренный из железных листов, сгнивших по краям, медленно тянулся через забитую льдом реку. Звенели тросы, покрикивал матрос, заиндевевшие машины подрагивали на ветру, ожидая своей очереди.
— Если меня выберут, — быстро заговорила Алина, будто боясь, что передумает сама, — я смогу поехать на отборочный тур в Москву. Понимаешь? Это шанс. Настоящий. Не эти ваши сельские газеты, не школьная стенгазета. А настоящий телеканал!
Артем припарковался в хвост очереди и выключил двигатель. Шум пропал, и мир заполнился другими звуками: плеск воды подо льдом, скрип металла, гул голосов людей, стоящих поблизости.
— Выберут, — уверенно сказал он. — Ты у нас умная. Почти как я.
— О, всё, — Алина закатила глаза. — Сейчас начнется: «Я тоже мог бы в Москву, просто не захотел». Ты даже паспорт свой последний раз когда видел?
«Паспорт» — слово кольнуло. Не тот, что лежал у него в тумбочке, серенький, с другой фамилией, чем та, что была у отца. Настоящий его документ был burned — сгоревшим — вместе с прошлой жизнью.
— А зачем он мне? — легко отмахнулся Артем. — Я и так красивый.
Алина фыркнула, но уголки губ дрогнули. На мгновение она перестала чесать шею.
Паром медленно подплыл, машины загрохотали по железному трапу, и УАЗик, дрогнув, въехал на его шершавую поверхность. Вода подо льдом казалась густой, почти черной, как нефть.
Артем смотрел на нее и думал о том, как легко можно утопить правду: достаточно бросить её туда в мешке с кирпичами и сделать вид, что ничего не было. Только вот иногда мешок всплывает. Спустя годы.
Райцентр встретил их серым зданием техникума, облупившейся штукатуркой и флагом, который лениво трепыхался на ветру, не веря ни в какие великие перемены. Во дворе — сугробы, протоптанные тропинки, перекошенная лавочка, на которой кто-то выжег зажигалкой неприличное слово.
— Ты меня не провожай, — быстро сказала Алина, когда Артем остановился у крыльца. — Я сама. Ты же у нас занятой человек. Важные клиенты, великие дела...
Она пыталась шутить, но пальцы снова тянулись к шее.
— Провожу, — спокойно ответил он. — Дед меня убьёт, если я тебя тут одну оставлю. Скажет, что я... — он сделал паузу, — безответственный.
Алина хотела возразить, но в этот момент двери техникума распахнулись, и на крыльцо вышла небольшая группа ребят. Впереди — высокий, уверенный в себе парень в дорогой парке, с идеально уложенными волосами и улыбкой человека, который знает, что мир ему должен.
Никита, сын местного главы администрации. Лицо, которое всплывало в каждом местном репортаже, хоть он сам еще ни дня в жизни не работал.
— О, смотрите, кто к нам приехал, — протянул он громко, так, чтобы слышали все. — Наша будущая звезда телеэкрана. Царапкина.
Алина напряглась. Фамилия её была когда-то другой, но в Заречье её давно переделали под насмешку: от «Царёвой» к «Царапкиной» — из‑за этой её шеи, разодранной в кровь всякий раз, когда она пыталась соврать.
— Не начинай, Никит, — тихо сказала она. — Мне не до тебя.
— Как это не до меня? — он сделал вид, что ощутил глубокую обиду. — Тебе сегодня будет до всех. Там, говорят, куратор с телеканала приехал. Будете с ним говорить... «правду»! — он изобразил перед лицом кавычки.
Компания за его спиной захихикала.
— Твоя мама же была вроде журналисткой? — продолжил Никита, принявшись обходить Алину по кругу, как хищник — добычу. — Думаешь, тебе дадут бонус за наследственность? Типа: «Давайте слот дочери великой правдолюбки»?
Слово «мама» ударило Алину сильнее, чем весь этот дешевый театр. Лицо ее на секунду стало совершенно неподвижным, будто она надела маску. Артем видел, как напряглась линия челюсти.
— Заткнись, — выдохнула она. — Или я...
— Или что? — Никита вскинул брови. — Ты что, на меня в репортаже нажалуешься? «Злой мажор обидел бедную девочку из деревни»?
Он смотрел на нее сверху вниз, наслаждаясь каждым словом. За его спиной шептались, перешёптывались, кто-то уже доставал телефон — в маленьком городке любое унижение быстро становилось контентом.
Алина сделала вдох.
— Мне всё равно, что ты говоришь, — четко произнесла она. — Твоё мнение для меня ничего не значит.
Рука сама полетела к шее. Пальцы впились в кожу так сильно, что ногти побелели. На бледной, тонкой шее тотчас выступили красные полосы.
Никита расхохотался.
— Видали? — выкрикнул он. — Как только врет — сразу чешется! Ты, Царапкина, сначала научись правду говорить, а потом уже на телевидение лезь. Там таких, как ты, — он скосил глаза на Артёма, который стоял у машины, — и так хватает.
Взгляд его скользнул по Артему, оценивая: телогрейка, ушанка, ботинки с треснувшей подошвой.
— О, а вот и наш местный гений, — с издевкой добавил Никита. — Тёма-дурак. Опять за рулем? Тебе бы на арене выступать, с колпаком.
Компашка заржала. Смех был звонким, пустым, как жестяное ведро.
Артем мог бы просто отвернуться. Он делал так много раз. Делал это годами, когда слышал шепот за спиной: «приёмыш», «с придурью», «добрый, но тупой». Проще всего было кивать, улыбаться, говорить: «Да я такой, что с меня взять».
Но сегодня в их словах было другое — фамилия Алины, слово «мама», имя, которого никто здесь не связывал с огнем и дымом. И броская надпись на баннере над входом в техникум:
«Отборочный тур телепроекта “Битва умов”. Победитель получит шанс показать себя в Москве!»
Шанс добраться до тех, кто когда-то обратил его жизнь в пепел.
Разложенная в голове схема вдруг сменилась. Вместо двигателя перед внутренним взором вспыхнули другие диаграммы: сетка телевизионного эфира, названия программ, логотипы каналов, фамилии ведущих. Среди них — та самая. Напечатанная на экране внизу, белыми буквами по чёрной полосе.
Марина Власова.
Его рука сама собой сжалась в кулак.
— Пошли, Тёма, — прошептала Алина, опустив голову. — Не обращай...
— А чего он? — перебил Никита, подходя ближе к Артему. — Он же не обидится. Он же вообще ни на что не обижается. Улыбнётся, кивнёт — и дальше поедет своих бабушек возить. Да, Тёмка?
Артем посмотрел на него. Спокойно, чуть сузив глаза, как смотрел на винт в карбюраторе, который нужно было подстроить.
«Человек — это тоже механизм, — тихо отметил он внутри. — Только ломается громче».
— Я... — протянул он вслух, нарочно растягивая слова. — Я... не обижаюсь.
Никита уже приготовился победно усмехнуться, но Артем продолжил:
— Зато... я умею кое-что другое.
Наступила секунда странной тишины, когда даже ветер, казалось, затаил дыхание.
Взгляд Артёма скользнул в сторону. На стенде у входа висел большой лист ватмана. На нём — распечатанный тест: мелкие строчки вопросов, варианты ответов. Пробный тур для участников «Битвы умов». Кто-то прошел мимо и в шутку попытался решить — получилось плохо: внизу красной ручкой были помечены крестики, исправления, чьи-то попытки догадаться.
— Там, — Артем кивнул на лист, — ошибка.
— Где? — не понял Никита.
— В третьем блоке. Вопрос про... — Артем чуть прищурился, вспоминая строки, которые видел лишь секунду краем глаза, когда выходил из машины. — Про самую длинную реку в России. У вас ответ «Енисей». А должна быть «Лена». Енисей короче. Километров на двести, приблизительно.
Кто-то из ребят фыркнул.
— Он что, тест с улицы прочитал? — шепнул один.
— Да ладно тебе, — отмахнулся другой. — Угадал, случайно попал.
Но Артем уже шел вперед. Подошел к стенду, чуть наклонил голову, пробегая глазами по тексту. Мозг автоматически складывал в узор все, что он видел всего один миг назад: размеры шрифта, количество строк, порядок вопросов.
— И тут, — он ткнул пальцем в четвертый блок, — опечатка. Расписание эфирного времени указано неверно. У передачи «Время говорить» начало в двадцать один ноль-ноль, а не в двадцать один тридцать. Они недавно поменяли сетку. Полгода назад.
Его голос стал ровнее. Исчезла нарочитая гнусавость, растянутость. Остался просто голос — тихий, но очень уверенный.
Алина смотрела на него, забыв чесать шею. Никита — с недоумением.
— Ты откуда это знаешь, дурак? — хрипло спросил он.
Артем медленно повернулся к нему.
— Потому что смотрел, — спокойно ответил он. — И запомнил.
Он перевел взгляд на баннер над входом. Белые буквы «БИТВА УМОВ» отражались в стекле дверей.
«Повезло дураку» — звучало в голове голосом дяди Паши.
Может быть, хватит.
— Я буду участвовать, — сказал Артем.
Тишина, опустившаяся после этих слов, была почти осязаемой. Даже те, кто только что проходил мимо, притормозили, обернулись. Где-то щёлкнула зажигалка, не находя газ.
— Что? — переспросил Никита, моргнув.
Артем поднял глаза на баннер, потом — на дверь. Внутри, в коридоре, уже слышались голоса преподавателей, чьи-то торопливые шаги. Там решалась мелкая судьба — для кого‑то ради забавы, для кого‑то ради амбиций.
Для него — ради прошлого.
— Я буду участвовать в отборе, — повторил он. — На вашу «Битву умов».
Он шагнул к дверям техникума, оставляя позади растерянные взгляды, смех, который уже не был таким уверенным, и собственную роль деревенского дурачка, которую так тщательно играл все эти годы.
Снег под его ботинками скрипнул особенно громко, будто ставил точку в старой жизни.
А впереди — уже стоял первый вопрос.