Глава 7. Фиалка на подоконнике
«После шторма море возвращается к своему ритму. Но песок на берегу уже лежит иначе, и ракушки выброшены на новые места. И ты понимаешь, что прежнего покоя уже не будет».
Дождь, начавшийся как мелкая морось, к моменту, когда Анна выскочила из блинной, превратился в настоящий ливень. Вода хлестала по капюшону куртки, затекала за шиворот, но она почти не замечала этого. Она шла быстро, почти бежала, как будто физическое движение могло отогнать хаос в голове.
Он держал её за руку. Вернее, она сама положила свою ладонь на его руку. Зачем? Утешить? Удержать? Или просто проверить, настоящий ли он, этот человек из другого измерения, или мираж? Его кожа оказалась холодной, но под ней чувствовалась живая, напряжённая энергия. А потом он перевернул руку, поймал её ладонь, и это было уже не утешением, а чем-то гораздо более личным, опасным.
Метро поглотило её своим привычным гулом, запахом железа и миллионов людей. Она втиснулась в вагон, ухватилась за поручень и закрыла глаза. Перед ней стояло его лицо, когда он говорил о своей детской мечте. «Мечта умерла. Её даже не пришлось хоронить — просто вынесли, как мусор». В его голосе не было жалости к себе, только констатация. И от этого было ещё больнее.
Она всегда считала людей его круга монолитами — бесчувственными, самодовольными, наделёнными такой властью, что обычные человеческие слабости им были недоступны. А он оказался… человеком. Со сломанной мечтой, с одиночеством, с неумением благодарить иначе, чем деньгами. В этом была жуткая, несправедливая притягательность. Как будто она наткнулась на раненого орла, который всё ещё мог разорвать её в клочья, но сейчас лишь смотрел преданными, растерянными глазами.
«Если это что-то настоящее — оно найдёт способ».
Это она сказала. Какая наивность! Какое легкомыслие! «Настоящее» в их случае — это катастрофа. Это газетные заголовки, косые взгляды коллег, давление его семьи, её собственная потерянность. Её мир был хрупким, как фарфоровая чашка, — функциональным, милым сердцу и легко бьющимся. Его мир был стальным прессом. Любое соприкосновение грозило раздавить её мир в пыль.
Она вышла на своей станции, поднялась по лестнице (лифт снова не работал) и почти машинально зашла в ближайший магазин «у дома». Нужно было купить хлеба, молока. Она бродила между полок, не видя ценников, хватая первое, что попадалось под руку. В отделе со сладостями её взгляд упал на коробку дорогих швейцарских трюфелей. Он, наверное, такие ест на десерт, мелькнула глупая мысль. Она взяла свою обычную плитку «Алёнки» и пошла на кассу.
Дома пахло уютом и валерианой. Мама, Людмила Николаевна, дремала в кресле перед телевизором, где шёл бесконечный сериал. На столе стоял накрытый ужин: гречка с котлетой, салат из огурцов.
– Вернулась, солнышко? Промокла? – мама открыла глаза, потянулась.
– Да ничего, – Анна повесила куртку, поставила сумку. – Мам, ты не представляешь, какая сегодня дурацкая погода.
Она солгала снова. О встрече не сказала ни слова. Рассказала о рейсе, о капризной пассажирке, о задержке. Мама кивала, поддакивала, а потом осторожно спросила:
– Анечка, а тот благодетель… который помог с долгами… больше не беспокоил?
Сердце Анны ёкнуло.
– Нет, мам. Всё тихо.
«Если вам действительно будет нужно просто поговорить — звоните». Она сама дала ему разрешение. Какой же она дура! Теперь она будет вздрагивать от каждого звонка с незнакомого номера.
После ужина она заперлась в ванной, включила горячую воду и долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя и напряжение дня, и запах блинной, и призрачное ощущение его холодной кожи под своими пальцами. Когда вытерлась и посмотрела в запотевшее зеркало, то увидела в своём отражении не уверенную старшую бортпроводницу, а испуганную девочку, которая заигралась со спичками рядом с пороховым складом.
Телефон, оставленный в комнате, пропищал. Сообщение. Не от него. От Кати.
«Ну что, принцесса? Как свидание с принцем на белом мерседесе? Жду репортаж в красках! Без цензуры!»
Анна села на край кровати, обхватив голову руками. Кате нужно рассказать. Иначе та сама всё вынюхает и устроит допрос с пристрастием. Но как рассказать? С чего начать? «Знаешь, мы ели блины в забегаловке у «Маяковской», а он признался, что в детстве хотел быть лётчиком»? Звучало как бред.
Она набрала Кате в мессенджер: «Встретились. Поговорили. Он не монстр. И не принц. Просто… сложный человек. Всё».
Ответ пришёл мгновенно: «НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛА. ЗВОНИ ЗАВТРА. РАЗБЕРЁМ ПО КОСТОЧКАМ. И ДА: БУДЬ ОСТОРОЖНА. У МЕНЯ ЧУЙКА ПЛОХАЯ».
Чуйка у Кати была отменной. И обычно она предсказывала неприятности. Анна выключила свет и легла, уставившись в потолок. За стеной заиграла музыка у соседей — тяжёлый московский рэп. Обычно это бесило, а сегодня стало просто фоном для её мыслей.
Она вспоминала его слова, интонации. Как он извинялся за пожертвование. Как спрашивал, что посоветует заказать. Как неумело ел блин. В этих мелких деталях не было ни капли наигрыша. Он действительно был не в своей тарелке. И его попытка «быть нормальным» была такой же неуклюжей, как её попытка понять, что вообще происходит.
Она заснула под утро, и сон был тревожным. Ей снилось, что она ведёт экскурсию по гигантскому, пустому особняку. Все комнаты одинаковые, холодные, с зеркалами от пола до потолка. И в каждом зеркале отражается он, Дмитрий, но когда она оборачивается — никого нет. А в конце она выходит в зал, где стоит тот самый вертолёт, и понимает, что должна на нём улететь, но не знает, как им управлять.
Утро пришло с резким звонком будильника. Рейс в Минеральные Воды в 11:20. Работа. Спасение. Рутина. Надев форму, делая привычный макияж, она понемногу возвращалась в свою кожу. В кожу Анны Соколовой, для которой главное — расписание, безопасность пассажиров и чашка крепкого кофе в crew room.
В аэропорту Катя набросилась на неё сразу, едва они встретились у служебного автобуса.
– Ну, всё, выкладывай! Где было? Что говорил? Что на тебе было?
– Кать, позже, ради бога, – взмолилась Анна. – Я ещё не проснулась.
– Не отмажешься! В самолёте расскажешь. Я всё равно с тобой в паре.
И действительно, в полёте, в те редкие минуты, когда они вдвоём были в служебном отсеке, готовя тележки с напитками, Катя не отставала.
– Так. Блины. Значит, не ресторан. Хороший знак. Значит, не кичился. Дальше. О чём говорили?
– Говорили… о жизни. О детстве, – уклончиво ответила Анна, расставляя стаканчики.
– О детстве? – Катя фыркнула. – Олигарх, рассказывающий о детстве в блинной? Ты веришь в эту сказку?
– Он не олигарх. Он… управленец. И он не рассказывал сказки. Он сказал, что хотел быть лётчиком, но отец заставил идти в бизнес.
Катя замерла с пачкой кофе в руках.
– Вот это поворот. Раненая птица. Классика. Самый опасный тип, Ань. Они вызывают материнский инстинкт, а потом, когда ты уже на крючке, превращаются обратно в акулу.
– Он не акула.
– Все они акулы! – Катя понизила голос до шёпота. – Ты видела его бизнес? Ты знаешь, через что прошла его семья, чтобы залезть на этот Олимп? Там не блинами пахнет, а чем-то гораздо более резким. Ты для него — экзотика. Развлечение. Глоток «настоящей жизни». Как только он напьётся, он вернётся в свой аквариум, а тебя выплюнет на берег.
Слова Кати били точно в цель. Они озвучивали самый глубокий страх Анны. Но внутри что-то упрямо сопротивлялось.
– Он сказал, что всё вокруг него куплено. И что ему не нужно то, что продаётся.
– О, боже, – Катя закатила глаза. – Это ещё лучше! «Я такой одинокий в своём золотом замке!» А ты, Золушка, придешь и спасешь его душу? Ты смотри, Ань. Серьёзно. У тебя мама, у тебя квартира, работа. Ты всё это выстрадала. Один неверный шаг — и ты можешь всё потерять. А он… он даже не заметит. У него иммунитет к потерям. У него всё застраховано.
Анна промолчала. Она не могла спорить. Катя была права. Стопроцентно, цинично права. Но почему же тогда память о его руке в её ладони вызывала не страх, а какую-то щемящую нежность?
Рейс прошёл ровно. Пассажиры, погода, всё как по учебнику. Но для Анны это был один из самых трудных рабочих дней. Каждое «добрый день» казалось ей фальшивым, каждую улыбку приходилось вымучивать. Она ловила себя на том, что смотрит на пассажиров-мужчин, сравнивая их с ним. Все они казались какими-то… плоскими. Лишёнными той глубины боли и силы, которую она увидела в Дмитрии.
Вечером, вернувшись домой, она обнаружила на столе необычный предмет. Маленький, тёмно-синий керамический горшочек с цветущей фиалкой.
– Это что, мам?
– Ах, да! – Людмила Николаевна всплеснула руками. – Забыла сказать. Приходила сегодня девушка, курьер такая. Принесла этот цветок. Говорит: «Для Анны Соколовой. От благодарного пассажира». И ушла. Ни имени, ничего. Я думала, может, опять тот самый…
Анна взяла горшочек в руки. Фиалка была скромной, ухоженной, с тёмно-зелёными листьями и нежными сиреневыми цветками. Никакой позолоты, никакой экзотики. Самый обычный, живой цветок. И карточки не было. Только растение.
Он понял. Понял её запрет на «жесты». И прислал нечто, что нельзя измерить деньгами. Что просто живёт. И требует заботы. Это было гениально и ужасно. Он снова перешёл её границы, но сделал это так, что нельзя было обидеться. Это был не подкуп. Это был… намёк. На жизнь. На что-то хрупкое и нуждающееся в внимании.
Она поставила фиалку на подоконник в своей комнате. Смотрела на неё. «Если это что-то настоящее — оно найдёт способ». Способ нашёлся. Через курьера с цветком.
Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Он держал слово. Но его присутствие теперь материализовалось в этом маленьком растении на её окне.
Она села за компьютер, проверяя расписание на следующую неделю. И вдруг её взгляд зацепился за строчку в рабочем чате. Сухой служебный меморандум: «*В связи с проведением закрытого авиашоу в Жуковске 25 октября, рейсы SU-708, SU-715 и SU-722 могут быть задержаны из-за ограничения воздушного пространства. Экипажам быть внимательными к диспетчерским инструкциям*».
25 октября. Завтра. Закрытое авиашоу. Тот самый показ вертолёта. Его главное событие. Он там, сейчас, наверное, репетирует свою речь, проверяет каждую деталь. А она здесь, смотрит на фиалку и думает о том, что завтра, когда она будет вести свой рейс, их самолёты могут оказаться в одном небе. Разделенные тысячами метров, запретными зонами и всей пропастью их миров — но в одном небе.
Она закрыла глаза. Внутри бушевало противоречие. Разум кричал, что Катя права, что нужно выбросить этот цветок и забыть как страшный сон. А что-то другое, глубинное и тихое, шептало, что она уже не сможет забыть. Что трещина, возникшая в её простом, понятном мире, уже не затянется. И теперь ей предстоит жить с этим знанием: где-то там существует человек, который так же потерян в своей вселенной власти, как она иногда — в своей вселенной долга. И между ними возникла странная, невидимая нить. Хрупкая, как стебель фиалки. И, возможно, такая же живучая.
Она погладила бархатистый листок. «Что же ты мне принесла?» — прошептала она цветку. Ответа, конечно, не последовало. Только за окном, в чёрном московском небе, промелькнул огонёк пролетающего самолёта, направляющегося в сторону Жуковки.