Надевая костюм, я чувствовала, как с каждым движением застежек-липучек уходит Аня, парикмахер из общаги, и рождается кто-то другой. Бархат сарафана мягко облегал бедра, переливы серебра ловили свет, кокошник, сидящий на моих темных волнах, придавал лицу незнакомое, отрешенное выражение. Я посмотрела в маленькое треснувшее зеркало и не узнала себя. В отражении смотрела на меня девушка из сказки, чуть печальная, но готовая дарить радость. Я глубоко вдохнула, выпрямила спину и вышла.
В актовом зале уже гремела веселая, бодрая музыка. Ёлка, которую мы украшали всем миром, сияла в центре, отражаясь в глазах собравшихся детей. Они сидели ровными рядами, а самые маленькие — на подушках прямо перед сценой. И вот заиграли первые аккорды нашего выхода. Сердце заколотилось так, что я боялась, его стук услышат в первом ряду. Николай Степанович, величественный и немного скованный в своем тулупе, протянул мне руку.
— Не бойся, внучка, — прошептал он своим дедморозовским басом. — Смотри на них, а не в пустоту.
Мы вышли. Ослепительный свет софитов выжег остатки страха. Я увидела море лиц. Взволнованных, ждущих, уже улыбающихся. И зазвучали первые, выученные наизусть слова. Голос вначале дрожал, но постепенно набирал силу. Я искала глазами знакомых: вот Машенька, она машет мне двумя руками; вот Андрейка и Сережка, они показывают мне кулаки в знак того, что готовы к битве с пиратами; вот Лиза, прижавшая куклу к щеке. А потом мой взгляд скользнул в последний ряд. Он был там. Костя. Сидел так же прямо и неподвижно, смотря перед собой. Но теперь он смотрел не в окно, а на сцену. На меня.
Этот взгляд, пустой и направленный на меня, стал моим якорем. Я говорила, играла, водила с детьми хоровод, загадывала загадки, и все время чувствовала его присутствие где-то там, на задворках праздника. Как тихую, незаживающую рану в общем ликовании. Во время игры «Подарок по цепочке», когда нужно было передавать по рядам сверток и по команде останавливаться, я сама спустилась в зал, чтобы помочь малышам. Проходя мимо последнего ряда, я на мгновение остановилась рядом с Костей. Он не шелохнулся, не поднял на меня глаз.
— Хочешь передать? — тихо спросила я, протягивая ему яркий сверток.
Он молча покачал головой, уткнувшись взглядом в свои коленки. Я положила сверток рядом с ним на стул и двинулась дальше, сжимая от боли пальцы под длинными рукавами.
Представление шло к кульминации — вручению подарков. Дед Мороз зачитывал имена, а я, как добрая фея, вручала каждому ребенку ту самую коробку, которую я собирала и надписывала мысленным посланием. Каждый «спасибо», каждый сияющий взгляд был наградой. «Для Машеньки-непоседы», «Для Лизы-мечтательницы», «Для будущих капитанов Андрейки и Сережки». И вот в списке прозвучало: «Ершов Константин!»
Я взяла ту самую, особую коробку, тяжелую от красок и альбомов, и пошла к последнему ряду. Он сидел, не двигаясь. Я присела перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и протянула подарок.
— Это тебе, Костя. С Новым годом.
Он медленно поднял на меня глаза. Впервые я увидела их так близко. Серые, очень светлые, как зимнее небо перед снегопадом. И в них не было ничего — ни радости, ни ожидания, ни даже любопытства. Была лишь глубокая, бездонная усталость, неподвластная восьми годам. Он молча взял коробку, поставил ее рядом на стул и снова уставился в пол.
— Там краски, — не удержалась я, нарушая все каноны образа. — И кисточки хорошие. Чтобы рисовать все, что захочешь.
Он кивнул, один раз, чуть заметно. И всё. Казалось, между нами рухнула стена из толстого, непроницаемого стекла. Я чувствовала себя полной неудачницей. Все эти дни, вся эта надежда — и вот он, итог: равнодушный кивок. Горечь подступила к горлу. Я уже собралась подняться, чтобы вернуться на сцену к другим детям, как он вдруг что-то сказал. Так тихо, что я скорее прочитала по губам.
— Спасибо.
И потом, не глядя на меня, он запустил руку в карман своих нарядных, но явно чужих брюк, вытащил оттуда что-то и протянул мне. Это была снежинка. Вырезанная, видимо, из глянцевого листа какого-то старого журнала. Работа была кропотливой, сложной, с мельчайшими ажурными прорезями. Она была идеальной. Но не это поразило меня. Он держал ее пальцами так осторожно, словно это было хрупкое ледяное создание, которое вот-вот растает от прикосновения.
— Это… тебе, — прошептал он, и в его голосе прозвучала хрипотца от долгого молчания. — Чтобы… мама пришла.
Он не сказал «чтобы твоя мама пришла». Он сказал — «чтобы мама пришла». Безличное, отчаянное заклинание. Он подарил мне, Снегурочке, волшебной героине, этот бумажный талисман в надежде, что она, волшебница, наконец, исполнит его единственную, самую главную мечту. Ту, которую он уже, казалось, похоронил в себе. Он верил не в меня, Аню. Он верил в миф. И в этот миг я перестала быть актрисой в костюме. Я стала свидетельницей чистой, неподдельной, разбивающей сердце веры. Веры, которая вопреки всему теплилась под слоями льда в его глазах.
Я взяла снежинку. Бумага была теплой от его ладони.
— Я сохраню ее, — сказала я ему так же тихо, но уже своим, не сказочным голосом. — Обещаю.
Он снова кивнул, и его взгляд снова ушел куда-то внутрь, стыдливо пряча ту вспышку надежды, что мелькнула на секунду. Я вернулась на сцену, зажав в кулаке бумажную снежинку. Остаток праздника прошел для меня как в тумане. Я улыбалась, раздавала подарки, пела финальную песню, но внутри все перевернулось. Холодок от его пальцев, коснувшихся моей ладони, и жар от его тихого отчаяния смешались во мне в клубящуюся, невыносимую бурю.
Когда все закончилось, дети разошлись по группам с подарками, а я, сняв кокошник, сидела в той же подсобке и смотрела на снежинку, лежащую на столе рядом с моим потертым кошельком. Она была так хрупка. Как и он. И я вдруг с ужасом осознала, что сейчас, после полуночи, наступит Новый год. Наступит для всех: для семей за столами, для влюбленных под бой курантов, для одиноких, смотрящих телевизор. А для Кости, как и для многих здесь, наступит просто первое января. Еще один день в череде одинаковых дней. И его снежинка, его заклинание, уйдет со мной в мой мир, так и не сработав. Мысль об этом была невыносима. Я положила снежинку в самый надежный внутренний карман своей обычной куртки, прикоснувшись к ней, будто давая клятву. Я не знала, как, не знала, что могу сделать. Но я знала одно: я не могу просто уйти. Не после этого взгляда. Не после этих слов. Я вышла из детского дома поздним вечером, когда первые снежинки настоящие, большие и пушистые, начали медленно падать с неба, застилая грязь и уныние чистым, временным покрывалом. Я шла, не чувствуя холода, сжимая в кармане руку вокруг бумажного крика о помощи. И понимала, что мой Новый год уже никогда не будет прежним.
***
Снег падал за окном такси большими, ленивыми хлопьями, растворяясь на темном асфальте. Я ехала с окраины в центр, и город вокруг меня постепенно преображался. Вместо темных коробок общаг и закрытых павильонов зажглись гирлянды, переливающиеся огни рекламы отражались в лужах, превращая их в волшебные зеркала. Я сидела на заднем сиденье, сжимая в руке маленькую сумочку и чувствуя себя переодетым шпионом. На мне было мое единственное «вечернее» платье — простое черное, купленное три года назад на распродаже, и неглупые каблуки, от которых уже через час заболят ноги. Под платьем, на самом дне сумочки, в старом бархатном мешочке для украшений, лежала та самая бумажная снежинка.
Встреча была традиционной. Каждый год мои подруги, Катя и Оля, насильно вытаскивали меня из скорлупы на один вечер, чтобы «хоть как-то отвлечь от твоих благотворительных подвигов». Они не понимали моей одержимости детскими домами, считали это странностью, но любили меня и искренне пытались влить в обычную, по их мнению, жизнь. Клуб «Метелица» гудел, как гигантский улей. Музыка вышибала дыхание, мигающий свет резал глаза, толпа на танцполе колыхалась единым организмом. Запах дорогих духов, пота, алкоголя и едкого дыма от машины создавал плотную, удушливую атмосферу.
— Анька, ты живая! — закричала Катя на ухо, обнимая меня. Она пахла клубничным коктейлем и беззаботностью. — Мы уж думали, ты опять сбежишь к своим детям! Смотри, какой народ! Вон, видишь, группа у бара — все сплошь перспективные!
Я улыбалась, стараясь влить в улыбку всю возможную искренность. Мы протиснулись к столику, заказали что-то. Я взяла безалкогольный мохито, ссылаясь на тонус. На самом деле вкус алкоголя после той рюмки у Тамары Ивановны казался мне связующим звеном с тем миром, с той реальностью, и я боялась снова в него окунуться. Мне нужно было быть здесь телом, но разумом — там, с хрупкой бумагой в бархатном мешочке.
Вечер покатился по накатанным рельсам. Шутки, смех, танцы. Я двигалась автоматически, следуя за подругами, улыбаясь незнакомцам. В голове же стоял один образ: серые, усталые глаза и тихий шепот: «Чтобы мама пришла». Я ловила себя на том, что рассматриваю мужчин в зале не как потенциальных кавалеров, а с одной дикой, невозможной мыслью: «А он мог бы?.. Смог бы?..» И тут же отгоняла ее, чувствуя приступ стыда и бессилия.
Именно в один из таких моментов отрешенности я столкнулась с ним. Буквально. Возвращаясь из уборной через лабиринт коридоров, я не глядя свернула за угол и налетела на чью-то твердую грудную клетку.
— Ой, простите! — вырвалось у нас почти одновременно.
Я подняла глаза. Передо мной стоял молодой человек, немногим старше меня. Не гламурный завсегдатай клубов, а скорее… свой. В темных джинсах, простой рубашке с закатанными рукавами, в его облике была какая-то спокойная, земная уверенность. У него были добрые, немного усталые глаза и мягкая улыбка.
— Ничего страшного, — сказал он. — Здесь, как в джунглях. Особенно сегодня.
— Да, — кивнула я, пытаясь прийти в себя. — Я, кажется, заблудилась. Мой столик где-то там…
— Я тоже не местный, — усмехнулся он. — Меня друзья затащили, а они сейчас, наверное, уже на третьем небе от какого-то коктейля с перцем. Давайте, я вас провожу к основной зале, там проще сориентироваться.
Мы пошли рядом. Музыка здесь была приглушенной.
— Меня Игорь, кстати.
— Аня.
— Ты… как будто не совсем здесь, — осторожно заметил он, glancing на меня.
Я вздрогнула. Его наблюдательность была неожиданной.
— Да? Просто… много впечатлений за день.
— Похоже, не самых простых, — он не настаивал, но в его тоне не было праздного любопытства, а было участие. — Я сам сегодня отработал двенадцатичасовую смену. Ветеринарная клиника. Новогодний аврал — все вспоминают о здоровье питомцев перед праздником.
— Вы ветеринар? — в моем голосе прозвучал неподдельный интерес. Животные… они как дети. Беззащитные, зависящие от доброты людей.
— Да. Не самый гламурный способ встретить Новый год, но что поделать.
Мы вышли в главный зал. Мои подруги уже махали мне руками, их взгляды оценивающе скользили по Игорю.
— Спасибо, что проводили, — сказала я.
— Аня, — он немного помедлил. — Если не хотите возвращаться в этот шум… там, в конце коридора, есть тихий зимний сад. Там, вроде, даже диванчики. Можно просто посидеть. Если, конечно, вам не скучно будет с уставшим ветеринаром.
Я посмотрела на сияющие лица подруг, на бьющую через край энергию праздника, и снова почувствовала эту непроходимую стену между мной и всем этим весельем. А потом вспомнила тишину вокруг Кости. И поняла, что шум здесь для меня невыносим.
— Знаете, а я, пожалуй, соглашусь.
Мы сидели в полутьме зимнего сада, где среди искусственных пальм мерцали гирлянды. Музыка доносилась приглушенно, как отдаленный гул океана. Игорь оказался прекрасным слушателем. И я, к своему удивлению, начала говорить. Сначала о работе, о парикмахерской, о холодной комнате. Потом, сама не зная как, перешла к главному. О детских домах. О подарках, которые коплю целый год. О том, как шила костюм Снегурочки. Я не сказала о Косте. Это было слишком больно, слишком лично. Но я говорила об этом чувстве — о том, как важно, чтобы кто-то верил в чудо. И как страшно, когда эта вера угасает.
Он слушал, не перебивая, его лицо в полумраке было серьезным.
— Понимаешь, — сказала я наконец, чувствуя невероятное облегчение от того, что выговорилась, — иногда кажется, что все это капля в море. Что я ничего не могу изменить по-настоящему.
— Ты меняешь их день, — тихо ответил Игорь. — А иногда одного дня, наполненного добротой, достаточно, чтобы изменить всю жизнь. Я каждый день вижу это по работе. Одно ласковое слово, одна вовремя оказанная помощь — и животное, которое боялось всего, начинает доверять. С людьми, наверное, то же самое, только сложнее.
Его слова попали прямо в цель. Они не были пафосными, они были простыми и честными. Как он сам.
— А почему ты этим занимаешься? — спросил он. — Если не секрет. У многих есть какая-то личная история.
Я замолчала. Личная история… Да, она была. Но я никогда не говорила о ней вслух.
— Мои родители… они были такими же. Всегда, даже когда самим было трудно, находили кого-то, кому еще труднее. Помогали соседям-старикам, подкармливали бездомных животных, на Новый год обязательно делали несколько лишних подарков для детей из неблагополучных семей. Они умерли рано, в аварии. Мне было шестнадцать. И мне кажется, если я перестану это делать… то предам их. Предам ту доброту, которой они меня научили. И предам саму себя.
В глазах Игоря что-то дрогнуло. Он протянул руку и на секунду прикрыл мою ладонь своей. Его рука была теплой и сильной.
— Они были бы тобой горды. Это точно.
В этот момент где-то вдалеке начался обратный отсчет. Крики, смех, взрывы хлопушек. Десять… девять… восемь… Мы сидели молча. Три… два… один! Зал взорвался салютом из конфетти и радостных криков. Наступил Новый год.
— С Новым годом, Аня, — сказал Игорь, и в его голосе была неподдельная теплота.
— С Новым годом, Игорь.
Он достал из кармана визитку и ручкой написал на обороте свой личный номер.
— Это на случай, если захочешь просто поговорить. Или… если понадобится помощь с твоими детьми. У меня есть друг, он занимается поставками канцтоваров. Может, получится организовать что-то со скидкой.
Я взяла визитку. Это был не просто жест симпатии. Это было предложение руки помощи. Настоящей, не показной.
— Спасибо. Правда.
Мы вернулись в зал. Подруги были на взводе, окружили меня вопросами. Я отшучивалась, говорила, что просто поболтали. Но внутри все было иначе. Встреча с Игорем стала глотком свежего воздуха, островком понимания в море одиночества. Он не спас меня от главной боли, но дал понять, что я не одна со своей «странностью».
Я уехала с подругами рано, сославшись на усталость. Дома, в ледяной комнате, я снова достала снежинку. Теперь она лежала рядом с визиткой Игоря на столе. Два контакта с внешним миром. Один — крик о помощи из прошлого. Другой — тихое предложение поддержки в будущем. Я смотрела на хрупкое бумажное кружево и думала о теплых, спокойных глазах ветеринара. И впервые за долгие годы в канун Нового года у меня появилось странное, смешанное чувство. Глубокой, неизлечимой печали. И слабой, едва мерцающей, но — надежды.
***
Новый год ворвался в мою жизнь не салютом и шампанским, а ледяным молчанием комнаты и бумажной снежинкой, жгущей карман. Два дня я существовала как автомат. Ходила на работу в парикмахерскую, где Людмила Петровна ворчала, что я «оклемалась», но в ее ворчании уже не было прежней злости — скорее, привычное брюзжание. Я стригла, красила, улыбалась клиентам, а сама видела перед собой серые глаза и слышала шёпот: «Чтобы мама пришла». Снежинка стала моим талисманом и моим проклятием. Я перекладывала ее из кармана в сумочку, снова в карман, боясь помять, боясь потерять этот хрупкий крик о помощи.
Игорь написал первого января. Коротко, без пафоса: «Как твой Новый год начался? Не раздавил ли тебя тот клубный ужас?» Я ответила так же просто: «Начался. Нет, выжила. Спасибо еще раз за тихий сад». На этом могло бы все и закончиться, но на следующий день он прислал фотографию огромного лохматого пса, умильно смотрящего в камеру. «Это Барсик. Пациент, оставшийся праздновать со мной. Говорит, что ему нравятся твои истории. Ну, я так понял по вилянию хвоста». Я рассмеялась впервые за эти дни. Так началось наше странное, тихое общение. Сообщения, сначала редкие, потом все чаще. Не о высоком, а о простом: о сложном клиенте в салоне, о забавном случае в клинике, о том, что Барсик умудрился стащить со стола целую котлету. Игорь оказался тем, кого так не хватало, — человеком, который не требовал быть кем-то другим, который принимал мою тихую, немного грустную сущность. Мы встретились через неделю. Не в клубе, а в маленьком уютном кафе с книжными полками. Говорили о книгах, о фильмах, о том, почему он решил стать ветеринаром (спас когда-то в детстве раненого воробья, и это определило всё). И снова я почувствовала это — безопасность, принятие.
Но даже его тепло не могло растопить лед в моей душе, намерзший вокруг воспоминания о Косте. Я стала ловить себя на том, что рассказываю Игорю о детях из «Солнышка», все больше и больше. Сначала общие истории, потом — о конкретных. О Машеньке, об Андрейке и Сережке. И наконец, в один из вечеров, когда мы пили чай у него дома (уютная двушка в хорошем районе, полная книг, растений и мирно сопящего на коврике Барсика), я не выдержала.
— Есть один мальчик, — начала я, глядя на кружку в своих руках. — Костя. Он подарил мне снежинку. Вырезанную из бумаги. И сказал… сказал, чтобы мама пришла.
И я рассказала всё. О его глазах, в которых потухли все звезды. О его ледяном одиночестве среди всеобщего веселья. О том, как этот бумажный талисман сжигает мне душу. Я говорила, и голос срывался, а слезы, которых не было все эти дни, наконец хлынули потоком. Я ждала жалости, утешений, maybe даже легкого испуга от такой интенсивности. Но Игорь молчал. А потом встал, подошел, обнял меня, просто и крепко, как держат того самого раненого воробья.
— Что ты хочешь сделать? — спросил он тихо, когда я немного успокоилась.
— Я не знаю! — вырвалось у меня. — Я ничего не могу! Я не магистр, не миллионер, я даже свою жизнь толком устроить не могу! Но я не могу забыть его глаза, Игорь. Я не могу.
Он отошел, сел напротив, его взгляд был серьезным и сосредоточенным.
— А что, если… что, если ты можешь? — произнес он, взвешивая каждое слово. — Не как волшебница. Как человек.
Я посмотрела на него, не понимая.
— Ты говорила, что у тебя нет своей семьи. У меня — тоже. Родители далеко, своих детей нет. Дом есть. Работа есть. И… есть желание помочь не на словах. — Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. — Я не могу обещать, что это будет легко. Но я могу обещать, что мы справимся. Вместе. Если ты этого хочешь.
Мир закружился. Это было безумием. Мы знали друг друга меньше месяца. Он предлагал не просто отношения, он предлагал изменить всю жизнь, взять на себя колоссальную ответственность.
— Ты… ты серьезно? — прошептала я. — Это же… это навсегда.
— Самые важные решения часто принимаются быстро, — сказал он. — Я видел, как ты говоришь о них. Это не просто жалость. Это… любовь. Такая, какой она должна быть. Без условий. И я хочу быть частью этого. Если ты позволишь.
Этой ночью я не сомкнула глаз. Вторую ночь — тоже. Два дня я металась между страхом и надеждой. Я перебирала все «но»: а вдруг не получится, вдруг Костя не примет нас, вдруг я окажусь плохой матерью, вдруг Игорь передумает, когда столкнется с реальностью. Я звонила в «Солнышко», говорила с директором, Еленой Викторовной, осторожно выспрашивая о процедуре, о самом Косте. Ее голос на другом конце провода звучал устало, но без удивления: «Аня, дорогая, если у вас серьезные намерения… Он сложный мальчик. Очень. Но сердце у него не очерствело. Видно. Иначе бы не подарил ту снежинку».
На третье утро, на рассвете, я проснулась от ясного, холодного знания. Страх никуда не делся. Он был тут, комом в горле. Но он был меньше той боли, которую причиняла мысль о том, что Костя все еще там, в последнем ряду, и снова ждет, и снова разочаровывается. Я больше не могла этого вынести. Я набрала номер Игоря. Он ответил сразу, будто не спал.
— Я еду туда. Сейчас.
— Я еду с тобой, — был ответ. Без колебаний.
Мы встретились у его машины. Он выглядел так же сосредоточенно, как перед сложной операцией. Мы молча доехали до «Солнышка». Мое сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Елена Викторовна ждала нас в кабинете. Разговор был долгим, тяжелым, с кучей бумаг, предупреждений, разговоров о трудностях, о возможных проблемах с адаптацией, о том, что Костя — не подарок, а травмированный ребенок, которому нужна долгая, кропотливая работа. Мы кивали. Игорь задавал практичные вопросы о здоровье, о документах. Я почти не говорила, просто сжимала в кармане ту самую снежинку, теперь заботливо заламинированную между двумя листками прозрачной пленки.
Потом нам сказали подождать. И вот в кабинет вошел он. В тех же самых чужих нарядных брюках и простой рубашке. Он вошел и остановился у порога, увидев меня. В его глазах мелькнуло что-то — не надежда, скорее, настороженность. Я опустилась на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Здравствуй, Костя. Помнишь меня?
Он молча кивнул.
— Это Игорь. Мой друг. Мы… мы хотим задать тебе один очень важный вопрос.
Я вынула из кармана ламинированную снежинку и протянула ему.
— Ты просил, чтобы мама пришла. Мамы… сейчас нет. Но если хочешь… мы можем попробовать стать тебе семьей. Я и Игорь. Мы заберем тебя к себе. В наш дом. Навсегда. Если ты захочешь.
Воцарилась тишина, которую разрезал лишь тикающий на стене часики. Костя смотрел то на снежинку в моих руках, то на меня, то на Игоря, который стоял чуть поодаль, не делая резких движений, как рядом с пугливым животным. Лицо мальчика оставалось непроницаемым. Потом он медленно подошел, взял снежинку, рассмотрел ее, повертел в руках.
— Она не растаяла, — тихо сказал он.
— Нет. Я обещала сохранить.
Он снова посмотрел на нас. И вдруг — это было едва заметно — уголки его губ дрогнули. Не в улыбку. Но в нечто, что растопило тень в его глазах.
— А у вас… собака есть? — спросил он, глядя на Игоря.
— Есть, — Игорь улыбнулся. — Большой, лохматый и очень добрый. Зовут Барсик. Он уже знает, что, возможно, у него будет младший брат, и очень ждет.
Костя кивнул, один раз, увереннее. И сказал одно слово:
— Хочу.
Это слово прозвучало тише шепота, но для нас оно грохнуло, как салют. Следующие часы, дни, недели превратились в бесконечную бумажную волокиту, собеседования, проверки. Но мы шли через это, как через бурю, держась за руки — я, Игорь и наш пока еще официально не наш, но уже абсолютно наш мальчик. Мы забрали его из «Солнышка» в один из январских вечеров. У него был один маленький рюкзачок с немногими личными вещами и та самая коробка с красками, которую я подарила ему на празднике. Он молча сел на заднее сиденье машины, прижав рюкзак к груди, и смотрел в окно на удаляющиеся огни детского дома. Не было слез, не было бурной радости. Была глубокая, сосредоточенная тишина.
Дом Игоря встретил нас теплом и запахом печенья (я испекла его впервые в жизни, нервничая). Барсик, научный хорошим манерам, не прыгал, а осторожно подошел, обнюхал протянутую руку Кости и лег рядом, положив тяжелую голову ему на колени. Костя замер, потом медленно, будто боясь спугнуть, опустил ладонь на лохматую голову. И впервые за все время я увидела, как в его серых глазах появляется нечто неуловимое, теплое. Как ледок, тронутый первым весенним солнцем.
Я переехала к Игорю на следующий же день, привезя в маленьком чемодане все свое нехитрое имущество. Моя комната в общаге опустела, оставшись с отставшими обоями и памятью об одиночестве. Теперь у меня была комната в теплой квартире, соседняя с комнатой Кости. Мы не торопили события. Мы просто жили. Завтракали вместе. Игорь учил Костю ухаживать за Барсиком, я помогала с уроками (он оказался смышленым, но очень запущенным в учебе). Первые дни он почти не говорил, откликался кивками. Потом стали появляться короткие фразы. «Спасибо». «Можно?». «Барсик поел».
А однажды вечером, когда я сидела на кухне и шила ему пижаму (старая, была велика), он вышел из своей комнаты, подошел и долго молча смотрел, как двигается игла.
— Аня, — сказал он вдруг. Не «тетя Аня», не «Снегурочка». Просто — Аня.
— Да, Костя?
— А… мама тоже так шила?
Игла замерла в воздухе. Я подняла на него глаза. В его взгляде не было тоски, был простой, детский вопрос.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но если хочешь, я могу научиться шить лучше. И научить тебя.
Он подумал и кивнул.
— Хочу.
В ту ночь, когда он уснул, я долго стояла в дверях его комнаты, освещенной мягким светом ночника. Он спал, обняв подаренного плюшевого медведя, а Барсик храпел у кровати. Игорь обнял меня за плечи.
— Ты спасла его, — прошептал он.
— Мы спасли, — поправила я, прижимаясь к нему. — И он спасает нас.
Снежинка теперь висела в рамке на стене в нашей общей гостиной. Не как символ утраченной мечты, а как напоминание о том, что самое хрупкое чудо — вера одного ребенка — может изменить все. И оно изменило. Навсегда.
Конец!
Как вам впечатления от прочитанного? Понравился рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Первая часть здесь:
Читайте и другие наши рассказы:
Друзья, с наступающим! Рады, что вы с нами!
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)