Звонок будильника в пять утра — и ты уже на ногах. Никаких «ещё пять минуточек», никаких раздумий. Подъём в полной темноте, быстрый завтрак и бегом на остановку. Автобус забит так, что яблоку негде упасть, все молчат, спят стоя.
Помню, как Санёк Петров, мой напарник по станку, как-то проспал. Прибежал к началу смены весь взъерошенный, а мастер Иваныч встретил его классической фразой: «Петров, ты что, к нам из гостей пожаловал? Проходи, чайку налью!» Весь цех ржал.
Запуск станка — священный ритуал
Семь ноль-ноль — и начинается настоящая жизнь. Токарный станок модели 1К62 — вот твой верный конь на ближайшие восемь часов. Проверяешь смазку, прокручиваешь шпиндель вручную, смотришь, чтобы патрон не болтался. Это твой хлеб, твоя зарплата в сто восемьдесят рублей, если выполнишь план. А если перевыполнишь — получишь премию, на которую можно купить себе новые ботинки или жене платок привезти из магазина.
Иваныч обходит цех, проверяет явку. У него тетрадка потрёпанная, куда он всё записывает. Придирчивый, но справедливый. Если накосячил — выскажет при всех, но если хорошо отработал — похвалит и премию выбьет.
— Михалыч, — кричит он мне через грохот станков, — сегодня нужно пятьдесят втулок выточить! План горит!
— Сделаем, Петрович, — отвечаю я, хотя знаю: пятьдесят за смену — это пахать без передышки.
Обеденный перерыв — святое
В двенадцать ноль-ноль весь цех словно вымирает. Станки останавливаются, стружка оседает, и народ валит в столовую. Запах щей и котлет разносится по коридорам — это единственный момент, когда можно перевести дух.
Столовая — место особое. Здесь обсуждают всё: от футбола до того, кто из начальства с кем и как. Садимся за стол вчетвером: я, Санёк, старик Васильич и молодой Колян, которого только после армии взяли.
— Слышали новость? — говорит Санёк, набивая рот картошкой. — Директор новый «Москвич» получил. Синий, красавец!
— Ага, — усмехается Васильич, — а нам обещали квартиру уже третий год. Обещают и обещают.
Колян молчит, ест свои сардельки. Он ещё не привык к цеховому юмору, где каждый второй разговор — это жалоба на начальство, но с ухмылкой, чтобы не сойти с ума от однообразия.
— Михалыч, а правда, что раньше нормы проще были? — спрашивает Колян меня.
— Проще? — я откладываю ложку. — Колян, дружище, раньше за брак могли лишить премии на полгода. А сейчас что? Небось думаешь, что сидел бы дома и телек смотрел?
Все смеются. Колян краснеет, но понимает: здесь так принято. Без подначек и шуток жизнь на заводе была бы невыносимой.
Вторая смена — проверка на выносливость
После обеда — самое тяжёлое время. Усталость накатывает, руки затекают, глаза слипаются. Но останавливаться нельзя. Втулки, валы, шестерёнки — всё это нужно выточить по чертежам, которые лежат на станке, засаленные от масла и рук.
Иваныч снова подходит, смотрит на мою работу.
— Михалыч, давай быстрее! У тебя сорок пять готово, а нужно пятьдесят!
— Петрович, я не робот! — огрызаюсь я, но руки уже сами крутят маховик, резец врезается в металл, стружка летит в сторону.
В три часа случается ЧП. У Санька ломается резец, металл визжит, из-под патрона летят искры. Весь цех оборачивается.
— Санёк, ты там живой? — кричит Васильич.
— Живее всех живых! — орёт Санёк, выключая станок. — Только резец накрылся!
Иваныч прибегает, смотрит, качает головой.
— Петров, у тебя уже третий резец за месяц! Так я тебе премию не выпишу!
— Да ладно, Петрович, это брак с инструменталки! — оправдывается Санёк.
Но мастер только машет рукой и уходит. Знает, что правда — резцы действительно плохие, но признавать это нельзя. Иначе придётся разбираться с начальством инструментального отдела, а это лишние проблемы.
Конец смены — свобода близко
В четыре часа дня чувствуешь себя как выжатый лимон. Ноги гудят, спина ноет, руки в масле и саже. Но план выполнен. Пятьдесят втулок лежат в ящике, аккуратно сложенные.
Иваныч принимает работу, записывает в свою тетрадку.
— Михалыч, молодец. Премию запишу.
— Спасибо, Петрович, — отвечаю я, хотя знаю: премия будет рублей тридцать, не больше.
Народ начинает расходиться. Кто-то бежит домой, кто-то заворачивает в магазин за хлебом, а кто-то идёт в подсобку, где хранится самогон, чтобы снять напряжение.
— Михалыч, пойдём по маленькой? — предлагает Васильич.
— Не, Василич, домой надо. Жена ждёт, дети уроки делают.
Он понимающе кивает. Сам отец троих детей, знает, как это бывает.
Дорога домой — время подумать
Автобус обратно такой же переполненный. Стоишь, держишься за поручень, смотришь в окно. За стеклом мелькают панельные дома, магазины, остановки. Думаешь о том, что завтра снова вставать в пять утра, снова идти на завод, снова крутить эти чёртовы валы.
Но есть в этом что-то своё. Ты знаешь, что твои руки создают вещи, которые потом будут работать в машинах, станках, механизмах. Это не просто железки — это твой вклад в общее дело. Пусть начальство ездит на новых автомобилях, а ты ходишь пешком, но без тебя этот завод не проработает и дня.
Дома жена встречает ужином. Борщ, картошка, чай. Дети рассказывают про школу, младший показывает рисунок. Ты устал, но слушаешь, киваешь, улыбаешься.
— Пап, а что ты делал на работе? — спрашивает сын.
— Да так, железки точил, — отвечаю я.
Он не понимает, но это и не важно. Главное, что завтра снова прозвенит будильник, и всё повторится. Такова жизнь токаря в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году.
Присоединяйтесь к нам!
Вам может понравится: