Течет себе Тура который век подряд, течет, и никакого ей дело до малюсеньких человеческих жизней. Бегают человечки вдоль Туры, болтаются по ее водам в своих скорлупках, отстраивают вдоль берега города и деревни, рождаются, умирают, суетятся все…
Сначала ее, величавую, одетую в каменную шубу, отороченную изумрудным лесом, воспевали в долгих своих песнях вогульских, поклонялись ей и молились. Потом несмело селились вдоль, аккуратно протягивая сетенки, да постреливая по зверю лесному.
Тура была благосклонна и щедра, хоть и не радовали ее навязчивые гости, не давали покоя и мирного отдыха в просторном русле. Коренные народы больше возле дочки Шайтанки селились, к матери Туре с просьбами не лезли. Но пришел с Руси бородатый человек в красном кафтане, как огневой всполох в тайге сверкнул яркими одеждами, не спрашивая хозяев, пустил расписные струги по нетронутой глади Туры, разбивая веслами зеркало речное — вперед, к батюшке Тоболу, и дальше, к Иртышу, к землям басурманским, иноземным, диким — всюду царское слово нести. Властное слово, вопреки ханским приказам.
Много, много лет прошло. Давно ли казаки своих, прижитых от раскосых вогулок, сынов здесь пестовали и в люди выводили, давно ли храмы, монастыри и города возвысились над рекой, поднятые уральскими мастерами? Хранитель Урала Симеон здесь молился и рыбку удил для скромной своей трапезы, освятив древнюю землю любовью своей к каждому человеку, и к православному народу, и к народу иной веры, да корней здешних.
От всякой войны укрытое место не укрыть было от греха и злобы: томились в монастырях сосланные царевны. В отместку за их слезы сердитый Урал самого Распутина наслал на русского царя, чтобы смятение и смуту впустить в чертоги Зимнего дворца. И пошло, и понеслось, и покатилось колобом — смута, вырвавшись из стен кружевных творений великих Кваренги и Растрелли, залпом ударила по Уралу, Сибири, Дальнему Востоку. А считали — далеко, никакие цари не дотянутся до вольных земель.
Цари не дотянулись, а советские власти — запросто. Покатились головы у храмов и древних монастырей, взбудораженные города потонули в крови гражданской войны, сотни и тысячи жизней, закованные в вечную мерзлоту сталинских лагерей, вечно забытые и покинутые, сгинули здесь, в безжалостном море тайги и нескончаемой мерзлоты шаманского заполярья.
Вместо белых храмов в небо поднялись трубы заводов, гидроэлектростанции перекрыли бетонными плотинами непокорные реки — во славу советского народа, во имя его процветания и величия.
На берегах Туры выросли новые города, похоронив под собой шумные села. Таежный зверь ушел в дебри урмана, настороженно подергивая матерой, с искрой, шкурой. Нет места зверю на просторе открытого места, волнующегося иссиня зелеными травами.
Здесь резвилась кордюковская пацанва, здесь белели платочки деревенских бабочек, вооруженных косами, здесь пасла телят юная Надюшка, в эти места по жизни влюбился ее нареченный, Анатолий Кордюков. И страшно от того, что угроза запустения нависла над изумрудными морями поймы красавицы Туры.
Но нет. По-другому вышло. Не только разор и безвластие гуляли по стране. Несмотря на растерянность и потерянность новой России (а может, благодаря ей), проросли истоки поруганной ранее веры православной, и божьи люди открыли для себя: нужно создавать порушенное. Нужно веру народу возвращать. Что бы потом ни говорили, как бы ни хаяли и хулили, храмам и монастырям — быть. Пусто без них на русской земле.
***
Генерал был сед и видом брав. Как есть — истый генерал, и не поспоришь. Он, знающий себе цену и вес, сидел уверенно и прямо. И в глаза мастеру смотрел уверенно и прямо. На столе уютно расположились чайные приборы, а практически нетронутый магазинный торт, такой же солидный, как и генерал, его купивший по случаю, высился по правую его руку.
— Ну так что? Мы с вами договорились? Оплата, как положено — обижены не будете. А если губернатору понравится, так и вообще…
— Я не понимаю, вы для губернатора строите или для людей? — Анатолий так и не притронулся к расписной чашке. Жена расстаралась, поставила к приему столь важного гостя чайный сервиз, дабы не позориться разномастной пестротой кружек, кружечек и стаканов — в доме каждый пил чай из разной посуды — кому какая нравилась.
— Ну нет, что вы. Конечно, для народа. Но инициатива была свыше. Как говорится… — генерал воздел к потолку очи, — но всякое начальство с народом считается, не без этого. Волнуется, почему затягиваем стройку храма. А мы не затягиваем: и мастер из Свердловска ночей не спит, и ребята рук не покладают, но… не ладится! Как заговоренный, честное слово, храм этот!
Генерал на мгновение секунды утратил самообладание. Бритые до синевы, щедро спрыснутые одеколоном щеки вдруг обвисли, бессовестно выдали — генерал устал, растерялся и не знает, как отчитаться по проделанной работе перед вышестоящими начальниками.
Он ведь думал, что все будет в ажуре, как надо. Вызовет из Свердловска, тьфу ты, из Екатеринбурга (дурацкие правила, то так город назовут, то этак) знающего человека, нагонит своих срочников и пойдет работа. Полгода, ну год, максимум, и на берегу Туры вырастет новый красавец Храм «Во имя всех святых в земле сибирской просиявших»! Глядишь, и помянут скоромное генеральское имя. Грехов много, грехи давят.
А стройка вязнет. Все сикось накось и шиворот навыворот! До половины не дошло — разьезжается вся конструкция, как косорытина — глаза бы не глядели!
Слух об уральском мастере долетел до ушей генерала. Решил: была не была. Посулить денег, уговорить — деньги всем нужны. Уговаривать не пришлось. Этот Кордюков был легок на подъем и отзывчив. Хорошо, что земля полнится чудаками. Одну секунду забилось в висок — ну, а если и этот не справится? Забилось и угомонилось тут же — надо быть дураком, чтобы сомневаться — дом мастера, как картинка, как витрина, как, это самое… чем там сейчас модели хвалятся… портфолио… Шкатулка кружевная, а не дом. Будто мастер все эти подзоры и наличники из альбомной бумаги маникюрными ножничками вырезал.
Кордюков справился. По лесам скакал не хуже молодых — те, зеленые и необстрелянные, молоденькие срочники в помятых кепчонках, не поспевали за Анатолием. Видно было — советская школа, прекрасное образование и талант — все налицо. А еще — штришок. Странность. Чудинка. Врач с пациентами разговаривает. А этот — с постройками. Как с живыми. Бубнит себе под нос воображаемый диалог, а руки сноровисто свою работу исполняют.
Над крестовиной пришлось попотеть. Анатолий с панталыки не съезжал, как и раньше: сначала сидел в архиве, перебирал тонкие, как калька, прозрачные от времени, каллиграфически красиво и математически точно исполненные чертежи шатровых церквей шестнадцатого века. Дьякон, что трудился над проектом, был старателен и усерден. Современный проект, разработанный в Екатеринбурге, был сказочно красив. На бумаге. Да забыли про овраги. В теории все замечательно, а на деле — нюансы, мелочи, вроде бы, но вся конструкция без их учета — колосс на глиняных ногах.
Кордюков с таким же усердием чертеж перенес на толстый лист ватмана — один в один.
Потом подбил расходы на недостающие материалы. Составил подробный список, рассчитал время и силы. Обсудил план работы с начальством. А те и рады — «сам» и без них управится, даже с руководством над бригадой, опыт как-никак. И пошла, пошла, закипела работа — храм рос, ярус за ярусом и даже намека на перекос не было.
***
Чаек из термоса лился в кружку. Анатолий Васильевич пристроился на бревне, и солнце снисходительно ласково гладило мастера по лицу. Настроение у него было превосходное — сил хватало, и работа спорилась. Душа пела — дело по плечу, а ведь он поначалу, честно говоря, даже побаивался приступать, все-таки сотни лет чертежу, да и от ошибки никто не застрахован. Но Господь помог. Странно, вот и Господа Анатолий поминает — не иначе, влияние церковных людей, которые каждый раз присутствовали на строительстве, оказало такое действие.
А ведь Анатолий и крещен не был. Некому было его крестить. Бабка-покойница так и не решилась. А матери не до того — убивалась на пожнях. Он отпил чай из кружки, прислушался к себе — ныли колени — на такой верхотуре поползаешь, все тело, как немазаная телега, нет-нет, а заскрипит.
— Строишь все?
Анатолий медленно повернул голову. Над ним возвышался (и так всегда, всю жизнь) отец Серафим. Все такой же, в прожженной во многих местах телогрейке. Под телогрейкой — видавшая виды ряса.
— Строю.
— Строй, чадо. Глядишь, и простятся тебе грехи отца.
— Дед, а тебе сколько лет? Сколько себя помню, ты не меняешься даже. Живешь где? В тайге, что ли?
Отец Серафим посмотрел на разыгравшееся солнце, прищурясь. Потом перевел взгляд выцветших от времени глаз на Анатолия.
— Нет у меня дома. Сгорел мой дом. Себе ты построил, а про меня забыл.
По спине Кордюкова пробежала дрожь.
— Батя, так нельзя же. Памятник там. Как памятник сносить?
Священник ничего не ответил, заковылял прочь по дороге, опираясь на вечный свой посох.
Храм «Во имя всех святых» красуется на берегу Туры, привлекая толпы туристов. Он сложносочиненный, этот храм, основательный и статный. Особенно хорош он зимой, когда от морозного солнца отражаются кресты на всех церковных маковках, и такое идет от храма сияние, что на душе у смотрящих становится так же светло.
Анатолий не успел закончить стройку, как умерла Дарья, мама. Она тихо ушла, никого не потревожив и не стеснив, как и жила, никого не тревожа и не стесняя. Надя в первый раз в долгой с мужем жизни увидела на лице его слезы.
— Я так и не сказал ей, что нужно было, — он глухо повторял это несколько дней, — я ничего ей не сказал…
***
Кордюков с головой ушел в работу, и физический труд, и умственный. Общественная деятельность увлекала Анатолия Васильевича неимоверно. История родного края, как пласт земли, дарила все новые и новые открытия. Один за другим вырастали макеты старинных купеческих домов, крестьянских изб, храмов и церквей. То, что было потеряно, восстанавливалось его руками до мельчайших деталей, до последней ступеньки в лестнице, до самой малой луковки в самой малюсенькой церквушке. Он спешил, торопился, наверстывал словно упущенное.
— Анатолий Васильевич, тебе бы креститься, голубчик, — сколько раз уже батюшки церковные предлагали ему.
Но Кордюков медлил, отмахивался.
— Бог, он в душе. Есть он — хорошо, а нет его — зачем соблюдать формальные обряды.
Не переспоришь. Упрям.
А он, увлеченный богатствами истории земли уральской, очарованный могуществом родного края, между творчеством и банальным добыванием хлеба насущного, составлял родословную, корнями уходившую в глубины восемнадцатого века. Радостно было, будто лично с предками повидался, и горько от того, что не всем это было интересно.
— Юлька, смотри, от казаков род ведем, — он присаживался рядом с младшей своей дочерью после задушевных посиделок на «капитанском» мостике с «родословной», желая поделиться с ней очередным своим открытием.
Юлька скользила синими, такими же, как и отца, глазами по строчкам. Кивала, водила пальчиком по бумаге и делала вид, что ей интересно. Кордюков отходил от нее, откладывал родословную в сторонку, снова присоединялся к гостям, где пили, закусывали, беседовали и спорили. Всем было легко и уютно. Всем нравился «капитанский» мостик хозяина.
Юлькина дочка «нарезала» круги вокруг стола, шумели и ссорились дети Василия и Светланы, соседи, друзья, почти все являющиеся друг другу родней, обсуждали очередные политические реформы в стране — караван-сарай, одним словом. И никто не хочет разговаривать о прошлом. О домах. О предках. О царских невестах, томившихся в монастырях, о мятежном Распутине, появление которого в царском дворце внесло раскол в массы. О девочке, которую при крещении назвали «Калисвиньей», о ее матери, продавшей собственную дочь, чтобы купить телку. О крепком хозяине, деде, воспитавшем Василия. О Василии, чья биография настолько неоднозначна и сложна, что одни люди вспоминали его с благодарностью и любовью, а другие проклинали…
Люди, простые люди, живущие одним днем, не хотели вспоминать о тех, кто давным-давно умер. Зачем ворошить былое, зачем ковыряться в ранах, только только затянувшихся? Люди жили сегодня и любили сегодня. Лучше вдыхать запахи созревающих трав, чем дышать архивною пылью. Люди не желали думать о предках, сильных, молодых и красивых на истлевших почти фотографиях, ведь конец ясен — они все уже умерли.
А Кордюков не мог забыть ничего и никого — росли стопки фотографических альбомов, и в них — сотни, тысячи лиц, милых, знакомых и не очень, дорогих, единственных. Отец, бравый, высокий, светлоглазый. Мать возле — кроткая, маленькая, терпеливая, ибо любовь всепрощающа и многотерпелива. Надя в простеньком ситцевом платьице, юная, прекрасная, намного младше по возрасту его сегодняшних детей, таких же прекрасных и молодых. Пока. Но годы летят с ужасающей быстротой, унося все самое лучшее с собой. Почему они все так беспечны? Почему они все так беспечны, Господи?
Ночью он снова сидел на капитанском мостике. Смотрел на луну и думал. Мысли текли несвязные, путанные, будто таежная речка. Его уважают и любят. Надя, дети. Им гордятся. Даже в газетах статьи пишут. А на собраниях краеведов его слушают сосредоточенно, внимательно. С интересом. Значит, всего добился? Значит, все правильно, не будет ни у кого повода его ненавидеть? А почему же болит тут, под сердцем? Обида на детей? Ну а сам он, много лет назад, интересовался делами матери, например? Много ли он расспрашивал мать про отца? Не знал его, воспринимал его отсутствие, как суровый факт. Гордился тем, что отец погиб геройски. А жизнь продолжалась, и в этой жизни было столько интересного. Стоит ли обижаться на детей — у них сейчас совсем другие взгляды на бытие. Может быть, потом, когда-нибудь, все изменится. И все-таки больно. Что-то упустил он.
Анатолий не столько ухом сколько умом услышал тихие шаги мамы — тихие, но ни с кем не перепутаешь: тапочки шоркают по деревянной площадке «мостика». Сейчас она подойдет… Положит руку на его плечо и спросит: «Чего ты, сынок? Болит что-то?»
— Болит, мама.
— Так ты живой, потому и болит…
Теплая ладонь соскользнула с плеча Кордюкова.
Он вздрогнул. Никого. Неожиданно теплый для этого времени года ночной ветерок колыхал занавески на веранде, игрался со скатеркой, забытой хозяйкой на прибранном столе, шуршал первыми желтыми листьями, случайно залетевшими на капитанский мостик.
Анна Лебедева