Отец никогда и ничем серьезнее простуды не болел. Он не верил, если дети начинали жаловаться на кашель, сопли, высокую температуру и недомогание. Смеялся, считал, что симулируют хитрюги, лишь бы отлынивать почаще от дел.
А здесь — бац, и что-то странное с ним случилось. Вроде, ерунда, пропал аппетит, с кем не бывает, чай, не мальчик уже. Потом от любой еды стало воротить, тошнить, даже любимый чай не хотелось пить. Анатолий худел на глазах, сох, таял. Надежда забила тревогу. Он сопротивлялся до последнего, не хотел никаких обследований, не желал даже видеть никаких больниц.
Юля, с детства обладавшая решительным, боевым, маминым характером, настояла на обследовании. Несмотря на сопротивление отца, чуть не силком увезла его в Екатеринбург. А там поставили приговор — рак желудка. Она, тщательно скрывая нахлынувшие слезы, пыталась его успокаивать, мол, не один папа такой, миллионы таких, и ничего, живут. Вот сделают операцию, и все будет хорошо!
А папа, растерянный, потерянный, смотрел на дочь глазами, полными детского удивления: не может быть, такого просто не может быть! Он здоров, а этот диагноз — роковая, случайная, глупая ошибка. У него столько планов, столько дел… Как так-то?
Юля и сама не могла поверить: какой-то сюр. Папа — вечный двигатель. Ходячее воплощение советского энтузиазма. Легкий на подъем, активный, неугомонный и неутомимый! Такие, как папа, живут долго. Не очень, может быть, счастливо, но очень и очень долго. Таких простой лопатой не убъешь. Сами не могут жить спокойно и другим спокойно жить не дают! Она и замуж вышла на контрасте — муж, в отличие от отца, был спокойным и невозмутимым, что потом Юлю начало безмерно раздражать. Что и стало причиной развода. Глупо, наверное, но…
Операция прошла успешно. Никаких метастазов в организме не нашли. Отец просился домой, хотя, если по-хорошему, ему надо было все-таки полежать под наблюдением. Нет — уперся рогом — хочу домой, в Кордюково! Надя одна, ей одной не справиться!
Юлия была уверена: мама и одна легко со всем справится. Мама всегда справлялась. Мама — непоколебимый остов, фундамент семьи. Мама всегда находит выход из любой ситуации, всегда найдет решение любой проблемы! Юля не сомневалась: и сейчас она примет мужа из рук в руки и окружит его заботой, да такой, что любая сиделка позавидует. Позавидует и посрамленная нервно отойдет в сторонку покурить. Отцу положена специальная диета — мама будет соблюдать эту диету неукоснительно, все эти протертые супчики, пюрешки, морковка, тыква…
Она будет выгуливать его, как ясельника в детском саду, за ручку, все положенные на прогулку два часа, терпеливо, в любую погоду… Слава богу, что начинается весна, что скоро выйдет рыжее солнышко, не жаркое, застенчивое пока, ласковое. Что прилетят певчие птицы, что Тура разольется на лугу, образовав целое море вешней воды — папа так любит вешнюю воду. У ней особый запах. Так пахнут младенцы — новизной, чистотой и жизнью. Папа обязательно поправится, обязательно. Обязательно!
Отец, слабый, поникший, совсем непохожий на прежнего статного и сильного папу, лежал на откинутом сиденье и терпел. Хотелось врубить максимальную скорость, чтобы не мучить его, доставить поскорее к маме, но здравый смысл побеждал сердце с аккуратным натиском — нельзя. Гололед, плавно переходящий в провалы, а потом обратно в застывшие ледяные колеи, диктовал свои условия. Юля, подавив в себе неуемный характер, стиснув зубы, вела автомобиль на позорной «крейсерской» скорости, лишь бы лишний раз не растрясти драгоценный свой груз, не потревожить отца, которого мутило от слабости и духоты салона. Открыть окно Юля так и не решилась — у папы и без того иммунитет убит. Не хватало еще подхватить воспаление легких.
Дорога домой разменяла, наконец, четвертую сотню километров, и, конечно, ухудшилась в разы. Машина уже не просто тихо ехала, а буквально ползла неуклюжей черепахой. Юля искоса поглядывала на папу: его глаза были прикрыты. Спрашивать его о чем-то не было никакого желания, не хотелось приставать к человеку. И смотреть на него было больно, неудобно, страшно. Это не папа. Не папа. Папа не был таким. Это манекен. Скелет. Образ папы. Но не папа. Нет. Дикая мысль пронзила мозг : « А вдруг не довезу?» По спине Юлии пробежали мурашки.
— Папа, пап. Папа?
Отец тяжело приоткрыл глаза.
— Папа, смотри, наше село показалось.
Отец посмотрел вдаль. На холме, как на крышке палехской шкатулки, вечно изукрашенной горами да пригорками с лесами, да деревеньками, появилось Кордюково, веселое, нарядное, с разноцветными крышами, аккуратненькое, словно игрушечное, окруженное аккуратненькими, будто нарисованными тоненькой кисточкой, сосенками.
Глаза Анатолия широко распахнулись и засинели по-молодому.
— Господи Боже, неужели приехали?
Он плакал, не стесняясь слез. Плакал, как дитя, наконец вернувшееся домой, к любимой матери в объятья, когда уж и не чаял вернуться.
Надя встречала мужа, как и положено примерной супруге, на кружевном крылечке. Анатолий отказался от помощи дочери — сам вышел из машины и, по журавлиному ставя ногу, старательно обходя лужи, пошагал навстречу жене.
Юлия смотрела на сгорбленную, худую его спину, на тоненькую шею, сиротливо торчавшую из ставшего непомерно объемным ворота куртки, и сдерживала приступившие к горлу рыданья. Плакать нельзя. Запрещено. Надо стиснуть зубы, надо делать вид, что ничего такого страшного не произошло. У мамы ведь получается, получится и у нее.
Солнце и весна старательно вершили свое живительное дело. Под строгим присмотром «самой лучшей сиделки на свете» Анатолий постепенно приходил в себя. По-мальчишески увиливая от излишней опеки Нади, сам, без помощи, выходил на прогулку и подолгу сидел на лавочке, жмурясь от весенних солнечных лучей. Юля радовалась. Они даже планы строили, ведь скоро отцу день рождения, можно близких пригласить, отметить… Не на всю ивановскую, конечно, тихонечко, но — отпраздновать. Как-никак — победа над страшной болезнью.
В один из апрельских деньков, когда Надя ушла в магазин, Анатолий, воспользовавшись отсутствием своего «надзирателя», отыскал в своей сараюшке лопату и направился во двор, чтобы углубить пробитую женой во льду дорожку. Ворчал на жену, мол, женщины, они и есть женщины, толком сделать работу не могут, вся вешняя вода во дворе и останется. Сама же потом с мокрыми ногами будет шастать и жаловаться на здоровье!
Через несколько минут Анатолию стало плохо. Лопата выскользнула из ослабевших рук, жалобно звякнув. Надежда открыла калитку, увидела, как муж шатаясь, валится на бок, мгновенно бросила пакеты с покупками и, подскочив к Анатолию, едва успела его удержать.
Он слег. Температура подскочила до критических отметок. Звонили в больницу, и обеспокоенный врач приказал: срочно ехать. Анатолий сопротивлялся и категорически отказывался. Надежда, невозмутимая всегда и уверенная в правильности любых своих действий, вдруг растерялась.
— Он, как ребенок. Он не желает. Он плачет даже. Я не могу, Юля. Не могу, понимаешь, я не надзиратель, в конце концов.
Юля металась, как тигрица в клетке.
— Папочка, надо, пойми! Ты же умереть можешь!
Отец, худой, весь заострившийся, желтый, мотал головой.
— Нет, нет, не хочу. Не хочу. Не надо. Пожалуйста.
Юлька оставила папу в покое. Ушла в свою комнату. Хотелось кричать, выть, бить окна, рвать и метать. Но на ее руку вдруг легла рука матери:
— Оставь, Юля. Четыреста километров. Мы не довезем. Скорая не довезет. Не надо мучить папу. Пожалуйста.
Девятнадцатого апреля, в день рождения Анатолия, православный народ праздновал Пасху. Повсюду велись праздничные службы, а в воскресших храмах звонили в колокола, и звон раздавался по всему краю, от горизонта до горизонта.
Надежда сидела у кровати мужа, гладила его по свалявшимся, мокрым от пота волосам. Он тяжко дышал и впадал в беспамятство. Потом вдруг очнулся, поцеловал руку жены и совершенно спокойным голосом попросил позвать священника из Меркушино.
— Креститься буду, Надя.
Батюшка прибыл без промедления, несмотря на занятость. По завершении обряда разрешено было поговорить с близкими. Анатолий, спокойный, будто вешней водой умытый, оглядел всех, улыбнулся. И… умер.
Батюшка перекрестился, воздел очи долу и мягко без надрыва и горести молвил:
— Чистым ушел раб божий Анатолий. Молите Господа и возблагодарите его за великую милость его. Все простит, все простил и прощать будет.
Надя всматривалась в лицо успокоенного навеки мужа. Он больше не страдал, и даже морщины на лбу разгладились.
Она любовно огладила седые волосы покойного:
— Толик, родной, что я сестре твоей скажу? Она так радовалась твоему выздоровлению.
Отец Дорофей снял облачение, попрощался с Надеждой, пообещав помочь семье во всем, что потребуется. Достойно неся стан свой, спустился по ступеням ажурного крылечка, завел двигатель видавшего виды автомобиля и отправился в храм. Пасхальная неделя благостна и трудна.
Он ехал и думал о мастере. Хороший и добрый человек. Господь вознаградит его за богоугодные дела. Так тяжело, так внезапно заболел, ушел, покинул всех нас, и простым смертным кажется, что мог сделать еще и еще. Но видно, Господу угодно, чтобы дела Анатолия были завершены на этом свете. А как преобразился лик его, когда тот отказывался от греха и врага человеческого, какое облегчение на душе. Радостно за новопреставленного, радостно, что успел покаяться и уйти с миром.
Одного отец Дорофей так и не понял: Анатолий Васильевич, хорошо знавший батюшку несколько лет, почему-то называл его Серафимом. Ну, прости его, Господи, в страданиях человек и свое имя подчас забывает, что уж о нем, священнике, говорить.
Машина подъехала к сияющему новизной храму «Во имя всех святых в земле сибирской». Статный, с блистающими солнечными бликами крестами на семи луковках, он золотился рублеными стенами, и был радушен и светел для каждого. Народ полюбил этот храм, его службы, убранство и природу вокруг. У Симеонова камня постоянно крутились и паломники, и туристы, норовя вскарабкаться на него и посидеть у реки, проникнуться, прочувствовать былые века, пробежавшие мимо.
В пасхальные дни народу особенно много. Батюшка выбрался из автомобиля, степенно прошествовал мимо поклонного креста, мимо информативной таблички, вещающей о строивших сей храм и помогавших в его воздвижении. Фамилии Анатолия Васильевича Кордюкова там не было.
***
Никаких «туннелей» со светом в конце. Просто зеленое поле, зеленая, умытая дождем листва на деревьях, синее небо, лиловые грозовые тучи, уходившие за горизонт, и яркая, будто нарочно нарисованная радуга, сияющая над храмом, который был выстроен его руками и руками молоденьких солдатиков. Рядом посверкивает серебряной кольчугой река, и на камне ловит рыбу какой-то старичок. Умело ловит, видно, не дилетант.
— Здравствуй, чадо.
Отец Серафим. Ну совсем не меняется дед. Борода топорщится на ветерке, грязная телогрейка поверх старенькой рясы.
— Не больно тебе, чадо?
— Не больно. Хорошо. Нам — сюда?
Серафим весело улыбнулся.
— Что ты, миленький, это дом для святых. А мы к своему пойдем.
Антоний ступал отчего-то босыми ногами по мягкой, сочной, шелковой на ощупь траве. Весь мир вокруг гомонил и щебетал птичьими голосами. Просторный, полный воздуха и свежести мир. Чистый и прекрасный мир.
Маленькую, свечечкой, церквушку было видно со всех сторон. Цела и невредима. Красуется среди травяного моря, голубого неба и птичьего пения.
— Вот мой дом. Около него обретаюсь, — отец Серафим блестел очами и улыбался сквозь счастливые слезы. — Входи, чадушко. Родители давно тебя поджидают.
ЭПИЛОГ
Мир горел в огне. Василий, с трудом перевернувшись на спину, опирался на локти, стараясь не смотреть на то, что осталось от тела после осколочного взрыва, пытался высмотреть на черном от копоти небе хоть какое-то подобие солнца. Но его не было — тьма поглотила все вокруг.
Мимо проходили люди. Люди или тени людские — не разобрать. Все они двигались к беленькой церкви, и поток людской казался нескончаемым. Поток, сужаясь, медленно растворялся в раскрытых церковных дверях, и каждому человеку не был заказан этот путь.
Каждому. Но не Василию. В ржавой, перегоревшей, мертвой траве немым укором лежали разбитые колокола. Нет смысла кричать, нет смысла плакать, и каяться уже поздно.
Василий смотрел на черное небо и плакал — от боли, безнадежности и тоски.
— Прости меня! — кричал он в небо, а горло драло от сухоты.
— Прости меня! — и вместо синих глаз — выжженные слезами впадины.
— Прости меня! — и белые кости рассыпались в прах забвения.
А вокруг гудело пламя, и не было этому пламени ни конца и ни края.
— Прости меня!
— Прости!
— Прости!
И ему казалось, что муки его длятся больше вечности…
— Прости меня!
— Прости! Прости! Прости!
И вдруг, спустя тысячу, а, может, уже миллион лет, рядом послышался нежный голос. Родной до боли голос. Дарьин голос.
Затерявшееся в темноте светило улыбнулось сверху, осветив желанный путь ярким протяжным лучом. Дарья, облитая чудным этим светом, молодая и прекрасная, протягивала руку единственному своему, нареченному своему супругу, мужу перед людьми и перед Богом.
— Пойдем, Васенька. Пойдем домой. Ты прощен…
КОНЕЦ
Анна Лебедева