Когда они вошли в квартиру, Ольга стояла посреди гостиной. Она не плакала, но следы слез были видны. Увидев Катю, она сделала шаг вперед, лицо ее исказила гримаса — то ли раскаяния, то ли нового гнева. Но Андрей опередил.
— Все живы-здоровы. Разборки — завтра. Сейчас спать. Катя, иди в комнату, ложись.
Катя, не глядя на мать, проскользнула в свой угол. Дверь закрылась.
— Андрей, ты как мог…
— Молчать, — оборвал он ее, и в его тихом голосе была такая нехарактерная железная интонация, что Ольга смолкла. — Ты знаешь, кто отец ребенка?
— Какой-то мажор…
— Максим Круглов. Сын Владимира Круглова.
Эффект был мгновенным, как удар током. Ольга замерла с открытым ртом. В ее глазах замелькали цифры, должности, перспективы. Директор завода. Один из самых влиятельных людей в городе. Его сын.
— Круглов… — прошептала она. — Ты уверен?
— Катя сказала. Да и фамилия редкая. Это он.
Ольга медленно опустилась на диван. Весь ее мир, только что перевернутый с ног на голову, снова резко кувыркнулся, но теперь уже в другую сторону. Из глубин паники и позора стали прорастать первые, слабые, но такие соблазнительные побеги надежды. Нет, не надежды — расчета.
— Тогда… тогда все не так плохо, — заговорила она быстро, словно убеждая себя. — Сын директора… Он, наверное, серьезный парень. Ответственный. Если он в отношениях с нашей Катей… Это же… Это же можно все уладить цивилизованно. Они же люди состоятельные. Они помогут.
Андрей смотрел на нее с тяжелым, усталым пониманием. Он видел, как в ее голове меняются слайды: из «гулящей девки» Катя превращалась в «невесту сына директора».
— Ольга, — тихо сказал он. — Он даже трубку ей не взял сегодня.
— Ну, может, был занят! У них свои дела! — отмахнулась она. Внутренний монолог звучал громче: «Сын директора. Сын директора. Это шанс. Это выход. Это даже лучше, чем я могла мечтать для нее». — Завтра… Завтра он, наверное, придет. Надо будет все обсудить спокойно, по-взрослому. Без истерик.
— Ты сейчас говоришь как бухгалтер, а не как мать, — устало заметил Андрей.
— А как надо? Рыдать и причитать? Ситуация изменилась, Андрей! Появились новые данные! — ее голос зазвенел уже не от отчаяния, а от азарта. — Надо действовать мудро. Не спугнуть.
***
На следующий день звонок в дверь прозвучал около пяти вечера. Ольга, как на иголках, металась между кухней и гостиной, накрывая стол лучшей скатертью и выставляя вазочку с импортным печеньем, купленным утром «на всякий случай». Открывал Андрей.
В дверях стоял молодой человек. Высокий, спортивный, в дорогой, но не кричащей куртке. Лицо было симпатичным, но сейчас напряженным. За его спиной у подъезда стояла иномарка.
— Здравствуйте. Я — Максим. Катя дома?
Андрей молча отступил, пропуская его. Ольга появилась на пороге кухни как по волшебству, с сияющей, неестественно широкой улыбкой.
— Максим! Проходите, проходите! Катюша, выйди, к тебе гость!
Катя вышла из комнаты. Она была бледной, с синяками под глазами. Увидев Максима, она остановилась, не решаясь подойти.
— Кать, прости, — сказал он, сделав шаг к ней. — Вчера была жуткая движуха с отцом, я не мог… Я твои звонки видел, но…
— Ничего, ничего! — перебила Ольга, буквально вставляясь между ними и беря Максима под локоть, как дорогого родственника. — Мы все понимаем! У важных людей дела! Садись, пожалуйста. Чаю? Кофе?
Максим, слегка ошалев от такой перемены, позволил усадить себя на диван. Катя села напротив, смотря на него с немым вопросом.
— Я, собственно, пришел извиниться за вчерашнее, — начал Максим, обращаясь больше к Ольге, чем к Кате. — За то, что Катя… волновалась. Я поговорил с родителями. Они, конечно, в шоке, но… Они хотят встретиться. Обсудить.
— Конечно, конечно! — закивала Ольга, и ее глаза засверкали. — Мы только за цивилизованный подход! Все можно решить по-хорошему. Вы же серьезные молодые люди, у вас все впереди!
Андрей, молча стоявший у окна, наблюдал за этой сценой. Он видел, как Катя сжала руки в кулаки на коленях. Видел, как Максим избегает ее взгляда, обращаясь к его жене. Видел слащавую, почти раболепную улыбку Ольги. В его душе клубилось тяжелое, холодное предчувствие. Этот парень не смотрел на Катю как на любимую девушку, попавшую в беду. Он смотрел на нее как на проблему, которую пришел «обсудить». А Ольга… Ольга уже продавала дочь. Только на этот раз — не дачу. Она продавала ее будущее по самой высокой, как ей казалось, цене — цене знакомства с семьей Кругловых. Фальшивое благополучие в квартире витало в воздухе, густое и удушливое, как сироп.
***
Прошла неделя. Неделя странного, вымученного затишья. Катя вернулась в свою комнату, но ощущение дома исчезло. Комната была прежней: постеры, книги, плюшевый медведь на полке. Но теперь она чувствовала себя здесь гостьей, временным жильцом, чье присутствие терпят на особых условиях.
Условия диктовала Ольга. Ее трансформация была поразительной. Из разъяренной фурии она превратилась в эталон заботливой матери и, одновременно, стратега. По утрам она ставила перед Катей тарелку с творогом и тертой морковью — «для малыша». Вечерами пыталась вовлечь в разговоры о будущем, которые звучали как деловые переговоры.
— Катюша, вот думаю, — говорила она за ужином, пока Андрей молча ковырял вилкой котлету. — После свадьбы тебе надо будет квартиру выбирать недалеко от центра. Или может, дом? У Кругловых, я слышала, коттеджный поселок за городом. Там экология.
— Мам, какая свадьба? — морщилась Катя. — Мы с Максимом даже не говорили об этом толком.
— Как какая? — Ольга делала большие глаза. — Он же ответственный парень! Из хорошей семьи! Конечно, все будет по правилам. Сначала помолвка, потом…
— Оль, оставь девочку, — глухо вступал Андрей. — Сама разберутся.
— Я же не давлю! Я просто думаю вслух о лучшем для нашей дочери!
Лучшее для дочери, по версии Ольги, теперь было плотно связано с фамилией Круглов. Она незаметно выпытывала у Кати детали: чем занимается мать Максима (Ирина Александровна, «занимается благотворительностью и салоном красоты»), как часто они бывают за границей, какая у директора машина. Катя отвечала односложно, чувствуя, как внутри все сжимается от стыда и неловкости. Ей казалось, мать оценивает не человека, а актив.
Сам Максим бывал у них еще дважды. Визиты были короткими, натянутыми. Он привозил коробки дорогого чая (Ольга принимала их с придыханием) и разговаривал в основном с Ольгой, рассказывая о планах отца модернизировать цех или о новой модели внедорожника. С Катей он был ласков, но как-то отстраненно. Часто брался за телефон при ней.
— Кто звонит? — спросила она как-то раз, когда он в третий раз за вечер вышел «на балкон подышать».
— Да так… Дела, — отмахнулся он, возвращаясь и не глядя ей в глаза. — Папа вечно что-то срочное находит.
— А мы когда встретимся нормально? — тихо спросила Катя. — Просто погулять. Как раньше.
— Скоро, котенок. Как все утрясется с родителями.
«Утрясется». Это слово он употреблял все чаще. Оно не обещало счастья, а намекало на какую-то сделку, договоренность. Настоящую встречу «для обсуждения» все переносили. То у Ирины Александровны болит голова, то у Владимира Николаевича срочная командировка. Ольга волновалась, но больше не злилась — она видела в этом признак «занятости больших людей».
Андрей наблюдал за всем со стороны, и мрачное предчувствие в нем росло. Он видел, как Катя чахнет. Как ее наивная вера в любовь трещит по швам под грузом молчания Максима и расчетливых планов матери. Однажды вечером, когда Ольга ушла в ванную, он зашел к дочери в комнату. Она сидела у окна, обняв колени.
— Как ты, зайка? — спросил он, присаживаясь на краешек кровати.
— Не знаю, пап, — она пожала плечами. — Все как-то… неправильно. Он словно не тот стал.
— А какой он был?
— Заботливый. Веселый. Смотрел на меня так… как будто я единственная на свете. А теперь он смотрит куда-то мимо. И говорит только о том, что «надо решить вопрос».
— Вопрос, — повторил Андрей. — А ты его спрашивала, какой вопрос? И как он сам его видит?
— Он говорит: «Не волнуйся, я все беру на себя». Но что «берет» — непонятно.
Андрей тяжело вздохнул.
— Катя. Есть вещи, которые нельзя переложить на другого, как чемодан. Даже на сына директора. Особенно на него. Тебе надо поговорить с ним. Честно. Не про коттеджи, а про вас. И про ребенка. Спросить прямо: что он хочет? Что чувствует?
— Я боюсь, — прошептала Катя, и в ее глазах блеснули слезы. — Боюсь услышать ответ.
Но страх в конце концов пересилило отчаяние от неопределенности. Она позвонила Максиму и настояла на встрече. Не дома, не в кафе, а в их старом месте — на смотровой площадке над городом, куда они раньше приезжали смотреть на огни. Он согласился нехотя.
Он приехал на своей блестящей машине. Было холодно, дул пронизывающий ветер. Они стояли у ограды, и город внизу казался чужим, игрушечным.
— Ну? Что такого срочного? — спросил Максим, кутаясь в куртку.
— Макс, что происходит? — выпалила Катя, не в силах больше сдерживаться. — Ты как будто не со мной. Мы говорим на разных языках. Что твои родители сказали? Когда встреча?
Максим отвернулся, глядя на огни.
— Родители… Они в принципе не против помочь. Финансово.
— Финансово? — Катя почувствовала, как у нее похолодели пальцы. — А что это значит? Помочь — это как? Дать денег и забыть?
— Не кричи, пожалуйста. — Он провел рукой по лицу. — У меня… у меня непростая ситуация. Есть кое-какие обязательства.
— Какие обязательства? Перед кем?
Молчание затянулось. Потом он сказал тихо, почти неразборчиво:
— Есть девушка. Вероника. Наши семьи… дружат. Давно. Нас как бы… прочат друг другу. Родители с детства.
Катя ощутила, как земля уходит из-под ног. Горло сжалось.
— Что… что это значит? Ты встречаешься с ней?
— Нет! Нет, конечно, — он поспешно повернулся к ней, и в его глазах читалась паника. — Я с ней не встречаюсь. Но она есть. И наши отцы ведут совместный бизнес. И для них… это было бы идеально. Стратегический союз, понимаешь?
— Я не понимаю! — голос Кати сорвался. — Ты говорил, что любишь меня! Говорил, что мы будем вместе! А оказывается, ты уже кем-то «прочтен»! Как вещь!
— Я тебя люблю, Катя! Клянусь! — он схватил ее за руки, они были ледяными. — С Вероникой — это просто формальность для них! Но они давно на этом зациклены. И когда я рассказал про тебя… Отец просто взбесился. Мать плакала. Они говорят, что я разрушаю все планы.
— А наши с тобой планы? Нашего ребенка? — Катя вырвала руки. — Они для тебя ничего не значат?
— Они значат всё! — крикнул он. — Но я не знаю, как им противостоять! Отец сказал… он сказал, что если я не одумаюсь, он отречется от меня. Лишит всего. И не поможет тебе ни копейки.
— А мне и не нужна его помощь! — выдохнула Катя, и слезы, наконец, хлынули из глаз. — Мне нужен ты! Нужно, чтобы ты был рядом и не боялся! Чтобы ты выбрал нас, а не их деньги!
Максим смотрел на нее, и в его глазах было столько страха и растерянности, что стало ясно — этот выбор для него неподъемен. Он вырос в золотой клетке и не умел жить вне ее.
— Я не могу их бросить, Кать. Они — моя семья. Но и тебя я не могу бросить. Дай время. Я что-нибудь придумаю. Улажу как-нибудь.
«Улажу». Снова это слово. Пустое, бессильное.
— Как? — прошептала она. — Как ты уладишь, Макс? Женишься на ней, а меня сделаешь любовницей?
Он ничего не ответил. Просто стоял, ссутулившись под холодным ветром, и его молчание было страшнее любых слов.
***
Катя пришла домой в полном оцепенении. Ольга, увидев ее заплаканное лицо, насторожилась.
— Что случилось? Поссорились? Ну, бывает, милые бранятся…
— У него есть невеста, мама, — тупо произнесла Катя, не снимая куртки. — Вероника. Их сватают родители. Стратегический союз.
Ольга замерла с тарелкой в руках. На ее лице отразилась целая гамма чувств: недоверие, раздражение, а затем — привычный, отточенный оптимизм расчетливого ума.
— Ерунда! — отрезала она, слишком бодро. — Это, наверное, просто такая дружба семей. Ты все неправильно поняла. Он же тебя любит, это главное! А родители… Родители всегда ворчат. Они смирятся, когда увидят тебя вблизи, такую умницу, красавицу. И внука захотят. Ты не паникуй.
— Мама, он боится своего отца! Боится, что его лишат денег! Он не знает, что делать!
— Вот потому мы и должны вести себя умно и достойно! — Ольга подошла и взяла ее за плечи. — Не устраивать истерик, не давить на него. Показать, что мы — адекватная, порядочная семья. Тогда они не смогут просто так от нас отмахнуться. Все будет хорошо, ты увидишь.
Катя смотрела на сияющее, полное слепой уверенности лицо матери и понимала, что они живут в параллельных реальностях. Ольга видела битву за выгодную партию, которую можно выиграть хорошими манерами и терпением. Катя же видела крах своей любви и страшную, нависшую над ней одинокой пропасть. А на дне этой пропасти, слабо шевелясь, жила новая, крошечная жизнь, которую теперь не хотел защитить даже тот, кто ее создал. Тучи над ее будущим сгущались, превращаясь в сплошную, черную стену.
***
Приглашение пришло через неделю — изящная кремовая открытка, доставленная курьером. «Уважаемые Ольга Петровна и Андрей Валерьевич! Владимир Николаевич и Ирина Александровна Кругловы приглашают вас на ужин в ресторан «Эспланада» в субботу, в 19:00, для обсуждения важных вопросов». Ни имени Кати, ни упоминания о ней. Ольга держала картонку как святыню, ее пальцы слегка дрожали.
— Видишь? — торжествующе сказала она Кате. — Цивилизованно. По-взрослому. Ресторан! «Эспланада» — это же самый лучший в городе!
Андрей молча взял открытку, посмотрел на строгий шрифт и положил ее обратно на стол.
— «Обсудить важные вопросы», — повторил он. — А где Максим? Почему он сам не позвонил, не предупредил?
— Ну что ты придираешься! — вспылила Ольга. — У них свой этикет. Они же не с нашего двора.
Катя молчала. Со времени разговора на площадке Максим звонил ей всего раз, сказал, что «родители все организуют», и попросил не волноваться. Его голос звучал отстраненно, как у диктора, зачитывающего сводку погоды.
Вечер в «Эспланаде» начался с контраста, который резал глаз. Их семья, в лучших, но явно не новых и слегка потертых нарядах (Ольга три часа гладила свое шелковое платье), чувствовала себя неуклюжими манекенами среди холодной, вылизанной до блеска роскоши: хрустальные люстры, бесшумные официанты, тихая фортепианная музыка. Столик в глубине зала был уединенным. За ним уже сидели Кругловы.
Владимир Николаевич был таким, каким его представляли: плотный, с седеющими висками, в безупречном костюме, который сидел на нем как влитой. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Ирина Александровна — худая, с идеальной укладкой и бесстрастным, будто фарфоровым лицом. На ней было темно-синее платье и нитка жемчуга. Ни улыбки, ни кивка приветствия. Просто легкое движение бровями.
Максим сидел рядом с отцом. Он не посмотрел на Катю, уставившись в сверкающие столовые приборы. Его лицо было маской.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал Владимир Николаевич, не вставая. Голос был ровным, без тембра. Деловым.
Неловко пересаживаясь на предложенные стулья, они заняли свои места. Андрей — напротив Владимира, Ольга — напротив Ирины. Катя оказалась рядом с Максимом, но он не повернул головы.
Началось с формальностей. Официант принял заказ. Ирина Александровна спросила у Ольги о погоде, о работе на заводе. Вопросы были вежливыми, но такими, какие задают в анкете. Ольга отвечала, слишком громко смеясь, слишком много жестикулируя. Андрей молчал. Катя чувствовала, как под столом у нее трясутся колени.
Когда закуски были поданы и официант удалился, Владимир Николаевич положил нож и вилку параллельно на тарелку. Разговор «о погоде» был исчерпан. Он взял стакан с водой, отпил глоток и посмотрел прямо на Ольгу и Андрея.
— Что ж. Будем говорить о сути. Ситуация, в которую попали наши дети, нам известна. Неприятная. Безответственная.
Ольга замерла с куском хлеба в руке. Улыбка застыла.
— Мы… мы, конечно, понимаем, — затараторила она. — Молодые, горячие… Но они же любят друг друга! А ребенок — это ведь такое счастье…
— Ребенок, рожденный вне брака и вопреки планам всех заинтересованных сторон, — это не счастье, Ольга Петровна, — мягко, но неумолимо поправила ее Ирина Александровна. — Это проблема. Которую необходимо решить.
Катя почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Андрей медленно положил салфетку на стол.
— И как вы предлагаете ее решить? — спросил он. Его голос, тихий и глухой, прозвучал в натянутой тишине громче крика.
Владимир Николаевич отодвинул тарелку и положил на стол тонкий черный конверт.
— Мы люди деловые и, полагаю, прагматичные. Эмоции оставим детям. Вот наше предложение.
Он вынул из конверта стопку плотной бумаги и лист, испещренный машинным текстом.
— Это договор. И банковская карта. На счету — сумма, эквивалентная полутора миллионам рублей. По нашим сведениям, это более чем в три раза превышает рыночную стоимость вашей дачи и покрывает все возможные медицинские и иные расходы.
Ольга побледнела. Ее глаза забегали от конверта к строгому лицу Владимира Николаевича и обратно.
— Медицинские расходы? Какие… медицинские расходы?
— На процедуру прерывания беременности в лучшей клинике в Москве, — четко произнесла Ирина Александровна, как будто говорила об удалении зуба. — И на последующую реабилитацию. А также на… скажем так, компенсацию морального ущерба вашей дочери. После подписания договора и подтверждения проведения процедуры деньги поступают на счет. Единственное условие — Катерина навсегда прекращает любые контакты с нашим сыном.
Тишина, воцарившаяся за столом, была оглушительной. Даже фортепиано вдалеке замолкло. Катя смотрела на Максима. Он сидел, сгорбившись, уставившись в свои руки, сложенные на коленях. Он не смотрел на нее. Не сказал ни слова.
— Вы… вы предлагаете мне убить моего внука? — прошептала Ольга, и в ее голосе впервые за этот вечер прозвучала не расчетливая амбиция, а настоящая, дикая боль.
— Мы предлагаем цивилизованно исправить ошибку, — поправил Владимир Николаевич. — Ребенок от несостоявшегося брака — это крест на будущем и вашей дочери, и нашего сына. У Максима другие обязательства. Другая девушка, дочь наших давних партнеров. Их помолвка будет объявлена в конце года.
— Максим? — слабо выдохнула Катя, наконец обращаясь к нему. — Это правда?
Он поднял на нее глаза. В них была мука, стыд, беспомощность. Он кивнул. Едва заметно. И снова опустил взгляд.
— Я… я не могу пойти против родителей, — пробормотал он.
И тут в Ольге что-то оборвалось. Вся ее недельная игра в «достойную семью», все ее надежды на «выгодную партию» рухнули в одно мгновение, обнажив лишь чудовищное унижение. Она вскочила, опрокинув стул.
— Так вот как! — ее голос сорвался на визгливый крик, привлекающий внимание соседних столиков. — Вы нас, что, как попрошаек, позвали?! Чтоб откупиться? А я-то думала, люди с положением… Да вы просто сволочи! Холодные, бесчувственные сволочи!
— Ольга, успокойся, — попытался встать Андрей, но она оттолкнула его руку.
— Нет! Я не успокоюсь! Вы думаете, мы за ваши деньги продадим свою честь? Свою кровь?! Да пошли вы! Ваши деньги нам не нужны! Вы нам всю жизнь испоганили!
— Ваша дочь сама испоганила себе жизнь, вступив в связь с нашим сыном, — холодно парировала Ирина Александровна, не меняясь в лице. — Мы предлагаем единственный разумный выход. Эмоции — плохой советчик. Полтора миллиона — это больше, чем вы заработаете за десять лет. Подумайте.
— Мама, — тихо позвала Катя. Она не кричала. Она сидела, и слезы текли по ее лицу беззвучно, оставляя блестящие дорожки. Ее мир рушился окончательно, и в этом хаосе голос матери казался каким-то далеким, не относящимся к ней.
— Нет! Никаких «подумайте»! — Ольга схватила со стола конверт и швырнула его в сторону Ирины. Бумаги рассыпались по скатерти. — Заберите свои кровяные деньги! Мы не продаемся!
— Тогда вы остаетесь ни с чем, — констатировал Владимир Николаевич, как будто констатировал брак на производстве. — И ваша дочь — тоже. Без поддержки, без мужа, с ребенком на руках. Максим не признает этого ребенка. У нас есть хорошие юристы.
Андрей медленно поднялся. Он был бледен, но спокоен. Он посмотрел на Максима.
— Мальчик, — сказал он тихо. — У тебя есть что сказать? Хотя бы ей. Хотя бы сейчас.
Максим задрожал. Он открыл рот, но слова застряли в горле. Его отец положил тяжелую руку ему на плечо, и этот жест был полон такого неоспоримого властного давления, что Максим съежился и замолк навсегда.
— Я так и думал, — сказал Андрей. В его голосе не было ни злобы, ни удивления. Только горькая, окончательная ясность. Он обернулся к Кате. — Дочь, идем отсюда. Здесь нам нечего делать.
Он взял Катю за руку. Она встала, шатаясь, не глядя больше ни на кого. Ольга, всхлипывая и все еще что-то выкрикивая, пошла за ними, спотыкаясь. Они шли по роскошному залу, и на них смотрели десятки любопытных, осуждающих глаз. Но им было уже все равно.
У выхода Ольга, рыдая, вдруг нагнулась и подняла с пола конверт, который не долетел до стола. Она судорожно сунула его в карман Катиной куртки.
— Бери! Бери, дура! — прошептала она, захлебываясь слезами. — Все равно уже ничего не исправить… Все равно…
Катя не сопротивлялась. Она просто шла, держась за руку отца, и мир вокруг был размытым, нереальным. Только тяжесть конверта в кармане давила на бедро, как клеймо. Клеймо ее цены. Полтора миллиона за сломанную жизнь и еще не рожденную душу. Они вышли в холодную ночь, и дверь ресторана бесшумно закрылась за их спинами, отрезая последний призрачный мост к тому, что она по глупости называла «счастливым будущим».
***
Они шли молча. Звук их шагов по тротуару отдавался в гулкой ночной тишине. Ольга рыдала беззвучно, крупные слезы катились по щекам, смывая тщательно наложенный вечером макияж. Она шла сгорбившись, как будто несла на плечах невидимую, неподъемную тяжесть. Все ее планы, все расчеты, вся эта жалкая, постыдная надежда на «выгодную партию» рассыпались в прах, оставив лишь горький осадок унижения и осознание собственной глупости. «Дура, дура я, старая дура», — билась мысль в такт шагам.
Андрей шел твердо, держа Катю за руку. Ее пальцы были ледяными и безвольными. Она не плакала. Шок был слишком глубоким, слезы застряли где-то внутри, образуя ледяной ком в груди. Она видела перед собой только одно: спину Максима, сгорбленную под рукой отца. Его молчание. Его предательство, которое оказалось окончательным и бесповоротным. Любовь испарилась, как дым, оставив после себя лишь холодный, циничный договор и пачку хрустящих купюр.
Они дошли до своего панельного дома, поднялись по лестнице, скрипящей под ногами. В квартире пахло старым ужином и безнадежностью. Ольга, не раздеваясь, прошла в спальню и захлопнула дверь. Оттуда сразу донеслись приглушенные, надрывные рыдания.
Андрей помог Кате снять куртку. Конверт выпал из кармана и мягко шлепнулся на пол. Он лежал между ними, как живое, уродливое существо. Андрей посмотрел на него, потом на дочь.
— Иди, ложись. Попробуй поспать.
— Я не могу, — прошептала она. Ее голос звучал хрипло, будто она целый час кричала, хотя не произнесла ни слова.
— Я знаю. Но нужно. Полежи хоть. Я буду на кухне. Если что — позови.
Катя покорно пошла в свою комнату, но не легла. Она села на кровать, обняла колени и уставилась в темноту за окном. В голове, как обломки кораблекрушения, кружились обрывки фраз: «Стратегический союз», «Полтора миллиона», «У нас есть хорошие юристы», «Я не могу пойти против родителей». И самое страшное — немое, полное страха лицо Максима.
Прошло, наверное, полчаса. Дверь тихо приоткрылась. На пороге стоял Андрей с двумя кружками чая.
— Не спишь?
Она молча покачала головой. Он вошел, поставил кружку на тумбочку, сел рядом.
— Что теперь, пап? — спросила она, и ее голос наконец дрогнул.
— Теперь — жизнь. Самая настоящая. Без иллюзий.
— А ребенок?
— Ребенок — это теперь твой выбор. Только твой. — Он посмотрел на нее прямо. — Не матери, которая уже один раз спасовала перед деньгами. Не того мальчика, у которого не хватило духу. Твой. Это тяжело. Невыносимо тяжело. Но другого пути нет.
Катя закрыла глаза. Внутри все сжималось в тугой, болезненный узел.
— Мама сунула мне деньги.
— Я видел. Потом выбросишь. Или нет. Решать тебе.
— Зачем она это сделала? — в голосе Кати прозвучала детская обида. — Она же сама кричала, что не продаемся!
— Она испугалась. До ужаса. Увидела пропасть и сунула тебе в руки то, что, как ей кажется, может стать веревкой, чтобы за нее ухватиться. Даже если эта веревка — из грязных денег. Она слабая. И очень напуганная.
Они сидели в тишине. Потом Катя спросила:
— А ты чего хочешь?
Андрей долго молчал.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива. Но такого счастья, чтобы его тебе кто-то подарил на блюдечке — не бывает. Его строят. Часто из обломков. Я хочу, чтобы ты выбрала путь, после которого сможешь смотреть на себя в зеркало. Даже если этот путь будет самым трудным. Мы с тобой. Я — точно. Мать… Мать опомнится. Ей тоже больно, она по-своему переживает крах.
— Значит, если я оставлю ребенка… мы будем втроем? В одной квартире? Ты, я, мама… и он?
— Будем справляться. По-разному. Со скандалами, с усталостью, без денег. Но будем. Если ты примешь такое решение.
— А если… если я возьму деньги? — Она произнесла это чуть слышно, как будто признаваясь в страшном грехе.
— Тогда ты купишь себе временное спокойствие. И пожизненное чувство, что поступила как они. Что оценила жизнь своего ребенка в полтора миллиона. И каждый раз, глядя на детей на улице, будешь об этом вспоминать.
Он встал, положил свою большую, шершавую руку ей на голову.
— Я не буду тебя осуждать. Какой бы выбор ты ни сделала. Потому что прожить его придется тебе. Но знай: если оставишь ребенка — ты не останешься одна. Никогда. Я обещаю.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Катя осталась одна. С темнотой, с тишиной и с невыносимым грузом решения, которое нужно было принять. Она сидела так еще долго. Потом встала, подошла к окну. Город спал. Где-то там, за рекой, в охраняемом поселке, в своем большом доме, спал Максим. Спал, отгородившись от нее и их общей проблемы крепкими стенами родительской воли и деньгами. А здесь, в ее животе, тихо и незаметно жило то, что он так легко согласился уничтожить за деньги.
Она опустила руку, положила ладонь на еще плоский живот. Ничего не чувствовалось. Ни толчков, ни шевелений. Только ее собственное, учащенно бьющееся сердце.
Утром она вышла из комнаты. На кухне за столом сидела Ольга. Ее лицо было опухшим от слез, глаза пустыми. Она смотрела в одну точку. Конверт лежал на столе, между солонкой и хлебницей.
— Катя, — хрипло начала Ольга, не глядя на нее. — Я вчера… я не знала, что они такие… Я думала…
— Все равно, мам, — тихо прервала ее Катя. — Уже все равно.
Она взяла со стола конверт. Он был тяжелым, плотным. Полтора миллиона. На эти деньги можно было снять хорошую квартиру на несколько лет. Можно было оплатить учебу. Можно было просто исчезнуть из этого города, начать все с чистого листа. Без ребенка. Без этого каменного груза на шее в восемнадцать лет.
Андрей вышел из ванной. Он посмотрел на конверт в ее руках, но ничего не сказал. Просто ждал.
Катя повертела конверт в руках. Потом надела куртку.
— Я выйду. Немного пройдусь. Подумаю.
— Деньги возьмешь? — спросила Ольга, и в ее голосе прозвучала какая-то странная смесь надежды и стыда.
— Не знаю, — честно ответила Катя.
Она вышла на улицу. Был холодный, серый, промозглый день. Ветер гнал по асфальту пожухлые листья и мусор. Она пошла, не разбирая направления. Конверт жгол ей ладонь даже сквозь ткань кармана.
Она вышла на набережную реки. Та самая река, которую они с Максимом видели с высоты. Теперь она текла внизу, темная, холодная, неумолимая. Катя подошла к парапету и достала конверт. Взвесила его на руке. Деньги. Свобода. Или жизнь. Ее собственная, исковерканная, тяжелая жизнь и жизнь того, кто полностью от нее зависел.
Она закрыла глаза. Вспомнила лицо Максима в ресторане. Вспомнила голос отца: «Мы с тобой». Вспомнила холодные глаза Ирины Александровны. Вспомнила, как ее собственное отражение в темном окне ресторана выглядело потерянным и бесконечно одиноким.
Она стояла так долго. Ветер трепал ее волосы, забирался под куртку. В руке был конверт с деньгами, которые могли изменить все. Или ничего не изменить, а лишь добавить к боли еще и вечный стыд.
Она открыла глаза. Посмотрела на свинцовую воду. Посмотрела на конверт. Потом медленно, очень медленно, опустила руку с ним в карман. Не выбросила. Но и не решилась посмотреть на него снова.
Она развернулась и пошла прочь от реки. Куда — она не знала. К дому? К больнице? К вокзалу? Каждый шаг отдавался в душе тяжелым, нерешительным эхом. Она шла по холодному осеннему городу, и конверт в кармане был теперь не просто пачкой денег. Он был воплощением выбора, который висел над ней, как дамоклов меч. Выбора между спокойствием и совестью. Между легким путем и своим собственным, еще не написанным будущим.
Она шла, и ее тень, длинная и неясная, тянулась за ней по мокрому асфальту. Впереди расходились две дороги, невидимые глазу, но ощутимые каждой клеткой ее тела. Правая — с конвертом в кармане. Левая — с рукой на животе и пустым, но своим путем. А между ними, на этом холодном распутье, застыла она сама — восемнадцатилетняя Катя, которая должна была решить все прямо сейчас. И тишина вокруг была такой громкой, что в ней слышалось лишь одно: тяжелое, мучительное биение ее собственного сердца, отсчитывающее время до решения, которого все еще не было.
Понравился рассказ? Тогда можете отблагодарить автора ДОНАТОМ, если есть такая возможность! Виктории будет очень приятно, особенно перед Новым Годом! Жмите на черный баннер ниже:
Первая часть также доступна:
Читайте и другие наши истории, уверена, они придутся вам по душе:
Если не затруднит, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!