— Постой, девка. Куда это ты так спешишь, словно купеческая дочь на ярмарку?
Голос прозвучал сзади, из полумрака сеней, низкий, влажный, узнаваемый. Арина, несшая в погреб горшок с кислыми щами, замерла как вкопанная. Сердце ее провалилось куда-то в сапоги и забилось там, глухо и часто. Она медленно обернулась.
Гордей Савельич стоял, прислонившись широким плечом к косяку двери в свою горницу. Он был без кафтана, в одной расшитой рубахе, подпоясанной шелковым кушаком. В его густых, темных с проседью волосах блестела влага — видно, только что умылся. Он смотрел на Арину не как хозяин на служанку, а как охотник на дичь — оценивающе, пристально, с ленивым интересом.
— В погреб, батюшка-барин, — тихо, но четко ответила Арина, опуская глаза. — Щи поставить.
— Щи… — протянул он и сделал шаг вперед. — А у меня в горнице полки с товарами разбирать надо. Книги конторские. Глаза устали, почерк мелкий. А ты, слышал, глазастая. Поди, грамоте обучена?
Он подошел совсем близко. От него пахло дорогим табаком, кожей и чем-то еще — плотским, животным, отчего у Арины похолодело под ложечкой. Она потупилась еще ниже, чувствуя, как жаром ударяет в лицо.
— Нету, барин. Не обучена.
— Жаль, — он протянул руку и, прежде чем она успела отпрянуть, коснулся кончиками пальцев ее щеки, чуть ниже глаза. Кожа его пальцев была грубой, мозолистой, но прикосновение — намеренно легким, поглаживающим. — А лицо-то у тебя… чистое сегодня. Не замазано ничем. Красивое. Оч-чень красивое.
Арина отшатнулась так резко, что чуть не уронила горшок. Жидкие щи захлюпали через край, обжигая ей пальцы.
— Барин… позвольте пройти… — голос ее дрогнул, сдавленный страхом и отвращением.
— Я тебе не позволяю? — он усмехнулся, и в его глазах, маленьких, как у свиньи, но пронзительных, заплясали веселые, наглые огоньки. — Проходи. Куда хочешь. Только помни, я тебя на примету взял. Таких, как ты, в людях держать — только портить. Их в тереме держать надо, под замком, чтобы один хозяин… поглядеть мог.
Он пропустил ее, сделав широкий, размашистый жест. Арина, не помня себя, проскочила мимо него в темноту сеней и почти бегом бросилась вниз, по скрипящим ступеням в погреб. Холод и запах квашеной капусты, соленых грибов и земляной сырости встретили ее как спасение. Она прислонилась лбом к прохладной, шершавой стене, пытаясь унять дрожь в коленях и отвратительное, липкое чувство на щеке, где только что касались его пальцы.
«Господи, заступись… Царица Небесная, помоги…» — бессвязно молилась она про себя, и слезы, горькие и бессильные, снова подступили к глазам. Она понимала. Понимала все. Его взгляды за столом, его «случайные» встречи в узких проходах, а теперь и это. Это было началом. Началом конца.
С того дня жизнь ее превратилась в кромешный ад, но ад иного свойства. Если Ульяна пыталась ее сломать физически, то Гордей Савельич начал методичную, изощренную охоту за ее душой и телом. Он искал любую возможность ее прикоснуться, сказать похабное словцо, поставить в неловкое положение.
Как-то раз он позвал ее в свою горницу — якобы поправить занавеску на окне. Арина, войдя, застыла в нерешительности. Комната была наполнена дорогими, непривычными для нее вещами: тяжелые сундуки с коваными уголками, полки с книгами в кожаных переплетах, на столе — серебряная чернильница.
— Ну, иди сюда, красавица, — сказал Гордей, стоя у окна. — Штора съехала. Ты ж высокая, дотянешься.
Она подошла, стараясь не смотреть на него, и потянулась к кольцу, на котором висела портьера из дорогого бархата. В этот момент он обнял ее за талию и прижал к себе сзади. Он был силен, как медведь, и от его могучего тела, от запаха пота, табака и дорогого вина у нее перехватило дыхание.
— Вот так-то лучше, — прохрипел он ей в самое ухо, горячее, влажное дыхание обожгло шею. — Что ты от меня бегаешь, а? Я тебе не враг. Я тебя в шелках носить буду, в золоте. Будешь у меня не служанкой, а… любимой кошечкой.
— Пустите! — вырвалась она с силой, рожденной отчаянием, и, выскользнув из его объятий, отпрыгнула к двери. — Пустите, барин! Я не для этого!
Он не рассердился. Напротив, усмехнулся еще шире, его глаза блеснули азартом.
— Упрямая. Я люблю таких. Сладок тот мед, что с бою берут. Подумай, дура. Лучше быть любимой наложницей купца, чем замурованной в четырех стенах с этой… — он кивнул в сторону покоев Ульяны, — со этой кислятиной.
Арина выбежала, не оглядываясь. Она бежала через двор, не разбирая дороги, пока не уперлась в забор у бани. Ее трясло, как в лихорадке. Отвращение подкатывало к горлу. Она чувствовала себя запачканной, оплеванной. И самое страшное — она понимала, что он не отстанет. Что сила и власть на его стороне. Что она — всего лишь вещь, которую он решил присвоить.
А Ульяна… Ульяна видела. Видела взгляды мужа, видела, как он засматривается на Арину, когда та накрывает на стол. И с каждым днем ее ненависть становилась все более звериной, все менее скрываемой.
Однажды вечером Арина мыла пол в горнице. Ульяна сидела за пяльцами, но не вышивала, а смотрела на девушку горящим, неподвижным взглядом. Вдруг она резко встала, подошла и, не говоря ни слова, с силой ударила Арину по щеке.
— Потаскуха! — выдохнула она, и ее обычно сладкий голос стал сиплым, как у гарпии. — Глазастое отродье! Ты думаешь, я слепая? Ты думаешь, я не вижу, как ты на моего мужа строишь глазки? Как юбкой перед ним вертишь?
Арина, пошатнувшись от удара, прижала ладонь к горящей щеке. В ушах звенело.
— Матушка-барыня… я никогда… я не вертела…
— Молчать! — Ульяна зашлась в истерическом кашле. — Я все вижу! Он на тебя смотрит! На тебя, замарашку, вонючую служанку! Чем ты его прельстила? Колдовством каким? Нашептала? Присушила?
Она схватила Арину за волосы и грубо потрясла.
— Говори, ведьма! Каким зельем его опоила?
— Никаким! — заплакала наконец Арина, пытаясь высвободиться. — Клянусь вам! Я сама боюсь его! Он ко мне пристает! Я отбиваюсь!
Эти слова, вырвавшиеся сгоряча, стали роковой ошибкой.
Ульяна замерла. Ее лицо исказилось такой гримасой бешенства и боли, что стало по-настоящему страшным. Она отшатнулась от Арины, как от гадюки.
— А-а-а… — протянула она с ледяным, смертельным спокойствием. — Так ты еще и наговаривать на хозяина вздумала? Он, благородный купец, к тебе, к прости Господи, подлой девке, пристает? Да ты знаешь, что за такое язык отрезают? Ты его, значит, соблазнила! Сама навела дурман, а теперь на него же вину сваливаешь!
Она подошла вплотную, и ее глаза, широко раскрытые, были полены ненавистью.
— Ты все у меня отняла, — прошептала она так, что слышала только Арина. — Спокойствие. Уважение мужа. Все! Он ко мне и взглядом таким не смотрит, как на тебя, поганку, косится! Я тебя за это сживу со света! Клянусь! Сожгу на костре, как ведьму! Убирайся с моих глаз! Вон!
Арина, не помня себя, выбежала из горницы. Она бежала, не разбирая дороги, и очнулась только у себя в каморке на чердаке, где она спала вместе с двумя другими служанками. Тех не было. Она упала на свою жесткую постель из мешковины, набитой соломой, и разрыдалась в голос, впервые за долгое время давая волю горю, страху и отчаянию.
Теперь она была одна против всех. Против похотливого хозяина, который видел в ней вещь. Против обезумевшей от ревности барыни, которая видела в ней ведьму и совратительницу. И против всего мира, которому не было до нее никакого дела.
Стук в дверь заставил ее вздрогнуть и смолкнуть. Она испуганно подняла голову.
— Кто там?
— Это я, Матрена, — послышался сдержанный голос ключницы. — Отопри.
Арина, вытирая слезы, отворила дверь. Матрена вошла, огляделась и, тяжело вздохнув, села на соседнюю кровать.
— Слышала я, — сказала она прямо. — По всему дому барыня кричит, что ты ее мужа с ума свела. Правда это? Приставал он к тебе?
Арина, не в силах выговорить слово, лишь молча кивнула, снова разрыдавшись.
— Так и думала, — Матрена покачала головой. — Беда пришла, Аринушка. Большая беда. Барин — он своего добьется. Он такой. А барыня… она тебя теперь в гробу видит. Держись, девонька. Крепись. Другого совета дать не могу.
— Что же мне делать, тетка Матрена? — всхлипнула Арина. — Куда бежать?
— Бежать-то некуда, — горько сказала Матрена. — Сирота ты. Убежишь — в бегах объявишься, по этапу погонят, либо в остроге сгниешь. Терпи. Молиться надо. Авось, Господь смилуется.
Но Арина смотрела в закопченное окошко чердака, за которым медленно садилось багровое, как рана, солнце, и не верила уже ни в какое милосердие. Она чувствовала, как вокруг нее сжимается петля. И с каждым днем, с каждым часом, эта петля становилась все туже.
***
— Аринушка, постой!
Шепот был таким тихим, что его почти заглушал шелест листьев под ногами. Арина, возвращавшаяся с речки с пустыми корытами после полоскания белья, обернулась. Из-за угла дровяного сарая показалось знакомое, широкое, загорелое лицо. Степан. В его глазах, обычно таких ясных и спокойных, плескалась тревога.
— Чего тебе, Степан? — спросила она устало, ставя корыто на землю. — Барыня, не ровен час, увидит.
— Пущай видит, — он махнул рукой, но сам озирался по сторонам. — Слушай сюда. Не могу я больше этого смотреть. Как она тебя изводит… да и он…
Он не договорил, но Арина поняла. Степан все видел. Видел, как Гордей Савельич «случайно» задевал ее за плечо, проходя мимо, как его взгляд ползал по ее фигуре, словно жирный паук. Видел, как Ульяна, побледнев, сжимала платок в белых от злости пальцах, наблюдая за этим.
— Ничего не поделаешь, — опустила глаза Арина. — Судьба моя такая.
— Врешь! — резко, не по-свойски, вырвалось у Степана. — Не такая! Не должна она у тебя такая быть!
Он схватил ее за локоть и потащил за собой в глубь сарая, где в полумраке лежали аккуратно сложенные поленницы дров. Запах сосновой смолы и сухой древесины был густым и успокаивающим.
— Я… я к барыне ходил, — признался он, понизив голос до шепота. — Говорил, мол, отпусти ты ее, Ульяна Петровна, Арину. Я ее в жены возьму. Выкуп за нее заплачу. Сколько скажешь — столько и скоплю.
Сердце Арины екнуло. Она смотрела на него, на его честное, простое лицо, искаженное теперь болью и решимостью, и что-то теплое, давно забытое, шевельнулось в ее заледеневшей душе.
— И что же она?
— Рассмеялась, — горько усмехнулся Степан. — Сказала: «Дурак ты, Степан. Такую девку, на которую мой муж глаз положил, я в жизнь не отпущу. Пусть при мне горит, пусть сгниет. И не надейся». И дверью хлопнула.
Арина закрыла глаза. Она почти не сомневалась в таком ответе. Ульяна не отпустит ее не потому, что дорожится, а из чистой, черной зависти и желания мучить. Она — ее собственная, живая игрушка для битья.
— Вот видишь, — тихо сказала она. — Не судьба.
— Нет! — он сжал кулаки, и жилы на его смуглых руках налились кровью. — Не отдам я тебя им на растерзание. Не бывать этому. Есть у меня… один план.
Он снова огляделся, хотя в сарае, кроме мышей да пауков, никого не было.
— Год назад, еще до того, как все это началось, я в лесу, верстах в трех от села, поставил избушку. Ппод старыми елями. Место глухое, никому не ведомое. Думал, на охоте ночевать, либо на заготовках. Сруб сам рубил, в свободные часы, печь сложил… Все есть. И дров поленница, и посуда деревянная, и даже постель — из елового лапника, да мешками набитая. Крыша — хорошая, не протекает.
Арина слушала, не веря своим ушам. Лесная избушка? Это звучало как сказка, как несбыточная мечта.
— Мы сбежим, — страстно прошептал Степан, глядя на нее влюбленными, полными надежды глазами. — Ты и я. Ночью. Я все продумал. У нас есть лошадь, старая, Гнедко, он сильный, до утра донесет. Я припасу еды, одежу тебе теплую… Мы уедем, и никто нас не найдет. Будим жить там, в лесу. Я охотиться буду, ты по хозяйству… Вольные будем. Никаких барынь, никаких бар…
Он говорил, и его слова, горячие и искренние, падали на иссохшую, как выжженная земля, душу Арины и пробуждали в ней что-то давно забытое. Жить в лесу. В своей избе. Не слышать каждый день оскорблений, не чувствовать на себе похотливых взглядов. Быть свободной. Это казалось таким невероятным, таким пугающим и таким желанным одновременно.
— А… а как же? — заговорила она, запинаясь. — Нас же найдут. Объявят в бега. Будут искать.
— Искать-то будут, — согласился Степан. — Но не найдут. Место глухое. Да и кому мы нужны? Барину — одна служанка, барыне — объект для злости. Махнут рукой. Скажут, сбежали, и черт с нами. А я… я тебя в обиду не дам, Аринушка. Клянусь. Лучше смерть, чем вот это… это…
Он не нашел слов, чтобы описать тот ад, в котором она существовала. Но Арина поняла. Она смотрела на него, на этого простого, доброго парня, который целый год, втайне ото всех, строил для нее, для их возможного будущего, убежище в лесу. И сердце ее, сжатое в ледяной ком, начало понемногу оттаивать.
— Степан… — она произнесла его имя тихо, с непривычной нежностью. — Опасно это. Если поймают…
— Не поймают, — он с жаром перебил ее. — Я все обдумал. Ты только скажи… согласна ли ты? Поедешь со мной? Будешь… моей женой?
Он смотрел на нее с таким обожанием и таким страхом отказа, что у Арины снова выступили слезы на глазах. Но на этот раз это были не слезы отчаяния, а слезы какой-то новой, незнакомой надежды.
Она медленно, очень медленно кивнула.
— Согласна, — прошептала она. — Поеду.
Лицо Степана озарилось такой радостью, что даже в полумраке сарая он показался ей самым красивым человеком на свете. Он порывисто схватил ее руки, но тут же отпустил, увидев, как она морщится от боли — ее пальцы все еще были в ссадинах и ранах.
— Осторожно, я и забыл… — смутился он.
— Ничего, — она улыбнулась сквозь слезы. — Заживет.
В этот миг снаружи послышались шаги и громкий, визгливый голос Ульяны:
— Арина! Где ты, дрянь этакая? Белье-то у тебя на кустах мокнет, а ты здесь, поди, с кем-то щели похабные проминаешь!
Арина вздрогнула, как заяц на номере, и выскочила из сарая.
— Я здесь, матушка-барыня! Корыта несла!
Ульяна стояла посреди двора, подбоченясь. Ее глаза, как буравчики, впились в Арину, потом перебежали на появившегося из-за угла сарая Степана.
— А, так это ты с ним? — ее губы искривились в злобной усмешке. — Ну что ж, дура дурацкая. Моего мужа, купца первой гильдии, за нос водишь, а по сараям с холопами шляешься. Низкого ты роду-племени, Арина. И кончать тебе в грязи. Степан! Пошел за дровами, дело есть! А ты, — она ткнула пальцем в Арину, — марш белье собирать и сушить! Чтобы через час было сухо и выглажено! Слышишь?
— Слышу, матушка-барыня, — покорно ответила Арина и бросилась выполнять приказ.
Но теперь в ее покорности была тайна. Теперь у нее была надежда. Она бежала к речке, и ее сердце билось не от страха, а от какого-то нового, странного чувства — предвкушения свободы. Она смотрела на лес, темнеющий на горизонте за полями, и знала, что там, в его чащобе, есть маленькая, неказистая избушка, которая может стать ее спасением.
С этого дня жизнь ее внешне не изменилась. Тот же каторжный труд, те же придирки Ульяны, те же опасные «мимолетные» встречи с Гордеем Савельичем, который, почуяв ее сопротивление, стал еще настойчивее. Но внутри у нее появился стержень. Она терпела все, потому что знала — это ненадолго. Каждую ночь, ложась на свой жесткий тюфяк, она представляла себе лес, шум деревьев, запах хвои и ту маленькую, крепкую избушку, которую построил для нее Степан.
Они виделись украдкой, в те редкие минуты, когда могли остаться незамеченными. Их встречи были краткими и наполненными деталями предстоящего побега.
— Вот, держи, — как-то раз Степан сунул ей в руки маленький, туго свернутый узелок. — Это тебе. Смена одежды. Поношенная, да теплая. Спрячь под матрац.
— Спасибо, — прошептала Арина, пряча сверток за пазуху.
— Я на этой неделе съездил туда, проверил, — продолжал он, его глаза блестели в темноте сеней. — Все в порядке. Печь протопил — тянет хорошо. Припас я там муки ржаной мешок, крупы, соли. Спичек. Все, что надо. Ждем только темных ночей, безлунных. И чтобы барин, не дай Бог, в отъезд не собрался. Уедет — легче будет.
— А когда? — спросила Арина, и голос ее дрогнул от волнения.
— Скоро, Аринушка, скоро. Как только месяц на ущерб пойдет. Терпи еще маленько. Крепись.
И она крепилась. Она терпела, когда Ульяна, в припадке ярости, вылила на нее остатки холодного чаю, обвиняя в том, что она «строит глазки» проезжавшему мимо дворянину. Она молча сносила, когда Гордей Савельич, проходя мимо, ущипнул ее так сильно за бок, что синяк проступил на следующий день. Она стискивала зубы и мысленно повторяла, как мантру: «Скоро. Скоро. Скоро».
Эта надежда делала ее сильнее. Она стала замечать, что Ульяна, видя ее новую, тихую, но какую-то неуязвимую покорность, зверела еще больше. Она словно чувствовала, что теряет свою жертву, что та ускользает от нее в каком-то своем, недоступном измерении. Это доводило купчиху до исступления.
Однажды вечером, когда Арина зажигала лампаду в горнице, Ульяна, сидевшая в кресле, вдруг бросила ей в лицо:
— Ты что это такая смиренная стала? А? Словно на небеса возносишься. Или, может, любовника завела? Того дурака Степана? Он на тебя, как телок на воду, смотрит. Уж не он ли тебя утешает?
Арина, не поднимая глаз, поправила фитиль в лампаде.
— Нет у меня никакого любовника, матушка-барыня.
— Врешь! — крикнула Ульяна. — Все вы, девки, на один покрой. Только дай волю — сразу под юбку пустите. Гляди у меня, Арина. Если я замечу, что ты с ним… я не его, а тебя казнить буду. Поняла? Его высеку и обратно к матери отошлю, а тебя… тебя я в ту баню запру, на цепь посажу, как суку, и буду морить голодом, пока сдохнешь!
Угроза была не пустой. Арина это знала. Власть у барыни была почти безграничной в стенах этого дома. Она побледнела, но не дрогнула.
— Не за что мне его казнить, Ульяна Петровна. Степан — работник, и я — служанка. И все.
Она вышла из горницы, чувствуя на спине ненавидящий взгляд. Теперь она понимала, что Ульяна что-то подозревает. Или, по крайней мере, ревнует ее даже к Степану. Это делало побег еще более опасным, но и еще более необходимым. Медлить было нельзя.
В ту ночь, когда луна на небе была лишь тонким, тусклым серпом, Степан прошептал ей, передавая вчерашний хлеб:
— Послезавтра. Готовься. Я тебя за печкой, в сенях, буду ждать. Как только в доме все угомонятся, в третьем часу ночи. Только самое необходимое бери.
Арина кивнула, ее пальцы похолодели. Послезавтра. Всего один день отделял ее от свободы или от страшной кары. Она посмотрела на темное, почти беззвездное небо за окном чердака и впервые за многие месяцы прошептала настоящую, идущую от сердца молитву:
«Господи, помоги. Дай нам уйти. Дай нам выжить».
Продолжение здесь:
С первой частью можно ознакомиться по ссылке:
Нравится рассказ? Можете поблагодарить Викторию за этот шедевр ДОНАТОМ! Просто нажмите на черный баннер ниже:
Читайте и другие наши истории:
Если не затруднит, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)