— Да как ты смеешь на барыню свою глазеть, подлая девка?
Голос Ульяны, молодой купчихи, звенел, сорвавшись на визгливую ноту, и резанул Арину по сердцу, словно осколок льда. Она стояла, потупив взгляд, в душной горнице, сжимая в красных от работы пальцах медный таз для углей. Запах дыма, что намертво въелся в ее поношенную домотканую рубаху, смешивался с тяжелым духом дорогих духов барыни — цветочным, но с горьковатой, ядовитой примесью.
— Я не глазела, матушка-барыня, — тихо, но внятно вымолвила Арина. — Угли вносила, на печь смотрела, не прогорели ли.
— Молчать! — Ульяна резко встала с резного дубового кресла, и шелк ее голубого сарафана зашелестел, словно раздраженная змея. — Я по твоим воровским глазам все вижу! Ты думаешь, я не замечаю? Все мужики, как дураки, вокруг тебя так и вьются
Она не договорила, подлетела к Арине и, схватив ее за подбородок, грубо задрала ей голову. Лицо Арины было испачкано сажей — сама Ульяна на днях приказала ей после бани чистить закопченный потолок в сенях, — но даже под слоем грязи и копоти проступали черты неземной, дикой и потому еще более раздражающей красоты: высокие скулы, прямой нос, губы, будто выточенные из розового дерева, и глаза — огромные, цвета спелой лесной черники, с длинными ресницами, что оттеняли их глубину.
— Мажу тебе рожу сажей, а красота твоя проклятая все равно сквозь грязь лезет! — прошипела Ульяна, с силой оттолкнув ее. — Чтоб тебе пусто было! Вон из горницы! И чтобы духу твоего здесь не было, пока все не перемоешь!
Арина, не говоря ни слова, поклонилась в пояс и, пятясь, вышла в сени. Сердце ее билось часто-часто, и в горле стоял горький ком. Она привыкла. Привыкла к незаслуженным обидам, к едким замечаниям, к этой странной, съедающей барыню ненависти, причину которой она до конца понять не могла.
Сени встретили ее прохладной полутьмой и знакомым запахом дегтя, сушеных грибов и печного дыма. Она прислонилась лбом к прохладному косяку двери и закрыла глаза, давая сердцу уняться. Отсюда был виден кусок двора, где уже вовсю кипела жизнь: кухарка Акулина тащила ведро с водой, скрипел колодезный журавель, а с конюшни доносилось фырканье лошадей.
«Господи, за что? — пронеслось в голове у Арины. — Чем я провинилась? Работаю не покладая рук, ни в чем не перечу…»
Она отряхнула подол своей серой, в заплатах, поневы и пошла через двор к своей главной утренней заботе — черной бане, стоявшей на отшибе, у самого края огорода. Мысль о бане всегда была для нее горьковато-сладкой. С одной стороны — каторжный труд, дым, копоть. С другой — единственные минуты уединения и тишины, когда можно было остаться наедине с собой, со своими мыслями.
Баня была низкой, почерневшей от времени и дыма срубной избушкой с крошечным окошком, затянутым бычьим пузырем. Дверь скрипела на самодельных кованых петлях. Внутри пахло влажным деревом, золой и вчерашним паром. В центре стояла грубая каменная печь-каменка без трубы — весь дым уходил прямо в помещение, выходя через отдушину под потолком, окрашивая стены и потолок в глянцевый, смолисто-черный цвет. От этого баня и звалась «черной».
Арина, не теряя времени, принялась за дело. Сначала надо было вынести холодную золу из печи. Она наклонилась над жерлом, и ее длинная, густая коса, туго заплетенная в одну косу, съехала на плечо. Она сгребла золу в деревянное корыто, потом принялась аккуратно, полено за поленом, укладывать в печь мелко наколотые осиновые полешки. Осина давала мало жара, но горела ровно и с особым, горьковатым духом, который Арина любила.
— Дрова бы еще запасти, — прошептала она, глядя на скудную охапку. — А у себя в избе и вовсе последние головешки… Эх…
Мысль о своей собственной, покосившейся избе на краю посада, где жила ее тетка, а теперь и она, навевала тоску. Зимой там было особенно холодно, и дров, которые она успевала наколоть в свободную минуту, вечно не хватало. Жили они с теткой бедно, впроголодь, и каждая копейка, заработанная Ариной у купца, уходила на еду и самую необходимую одежду.
Разжегши лучину от тлеющих углей, что она принесла в том самом медном тазе, Арина поднесла огонь к растопке. Сухие щепки вспыхнули, огонь с треском побежал по смолистой коре, начали подхватывать полешки. Скоро в бане стало набираться тепло, а вместе с ним и едкий дым. Арина присела на закопченную лавку у стены, смотрела на огонь, и ее мысли снова уплыли к барыне.
Ульяна. Молодая, холеная, всегда в шелках да в бархате. Ей бы радоваться своей доле, своему богатому мужу, Гордею Савельевичу. Ан нет, вся изводилась от злости, словно моль, точащая дорогую шубу. И вся эта злость, казалось, была обращена на Арину. Сперва барыня пыталась ее приручить, делала вид, что жалеет сироту, одаривала старыми, вышедшими из моды платьями.
Арина помнила, как впервые принесла домой такое платье — из голубого штофа, уже порыжелого по швам, но все еще роскошного. Тетка ахнула, а сама Арина надела его и кружилась перед запотевшим окошком в своей избе, чувствуя себя не служанкой, а боярыней. Но радость была недолгой. Платье было ей мало в плечах и велико в талии, сидело мешком, безобразно морщилось. Оно было немым укором, напоминанием о том, что ей никогда не сравниться с барыней, не заполнить ту пропасть, что лежала между ними. И самое главное — в этом платье она становилась еще красивее. Дешевая ткань ее собственной рубахи и скромность позы как-то приглушали ее красоту, а дорогой, но чужой наряд, сидевший не по ней, эту красоту, напротив, подчеркивал, делал ее более уязвимой, заметной.
Ульяна быстро это поняла. Подарки старых платьев прекратились. Вместо этого начались придирки. То коса у Арины слишком густая, то стан слишком статный, то глаза слишком блестят. А потом появилась сажа. Сначала барыня велела ей постоянно мыть полы в сенях и на чердаке, где все было покрыто вековой копотью. Потом — чистить дымоходы (хотя это была не ее работа). Потом — перетирать всю медную посуду, которая всегда была в нагаре.
— Красота — это гордость, гордость — это грех, — говорила Ульяна с притворной набожностью, наблюдая, как Арина возвращается с чердака, черная, как арапчонок. — Я тебя, милая, от греха спасаю.
Арина верила сначала. А потом увидела в маленьком зеркальце барыни — его привезли из-за моря, оно было ясное-ясное — свой собственный взгляд. Взгляд человека, которого хотят сломать, унизить, стереть в порошок. И она поняла. Это не спасение. Это зависть. Гложущая, бессильная зависть женщины, которая знает, что ее собственные прелести — дело рук искусных портных и дорогих белил, к девке, чья красота дана от Бога и природы и которой ничто не может повредить. Даже сажа.
Печь в бане уже раскалилась, камни накалились докрасна, дым поредел, уходя в отдушину. Пора было нести воду. Арина, отряхнувшись, вышла на воздух. От дыма в бане слезились глаза, и свежий ветерок был благодатью. Она взяла два пузатых деревянных ушата и пошла к колодцу.
У колодца уже стоял Степан, сын ключницы Матрены, высокий, коренастый парень с простым, открытым лицом. Увидев Арину, он смущенно потупился.
— Здравствуй, Аринушка, — пробормотал он.
— Здравствуй, Степан, — кивнула она, начиная вращать ворот.
— Давай я, — он ловко отстранил ее и начал быстро выбирать тяжелую, мокрую от конденсата веревку.
Они стояли молча. Степану всегда было трудно подбирать слова с Ариной. Она казалась ему небожительницей, случайно попавшей в их мир сапог, навоза и дыма. Ее задумчивость, ее тихая печаль и эта пронзительная красота, пробивавшаяся даже сквозь грязь, смущали и манили его.
— Барыня опять? — рискнул он спросить, спуская полное ведро на землю.
— Барыня, — коротко ответила Арина, переливая воду в свои ушаты.
— Не слухай ты ее. Она у нас… — он понизил голос, — змеей шипит. От скуки, что ли. Оттого что барин-то ее…
Он не договорил, поняв, что лезет не в свое дело. Слухи в доме ходили, что Гордей Савельич к молодой жене своей остыл, что она ему за три года ребенка не родила, вот он и пропадает в лавке да в отъездах.
— Ничего, Степан, спасибо, — Арина подняла тяжелые ушаты. — Обойдется как-нибудь.
Она понесла воду обратно, чувствуя на себе его преданный, тоскливый взгляд. Степан был добрый, он ей нравился своей простой и ясной добротой, но сердце ее молчало. Оно было занято другим — тяжкими думами, страхом перед будущим и смутной, неосознанной тоской по чему-то большему, чем эта жизнь в вечном труде, грязи и унижениях.
Вернувшись в баню, она плеснула воду на раскаленные камни. С шипением и яростным паром, который ударил в потолок и рикошетом обрушился вниз, баня наполнилась густым, обжигающим влажным жаром. Воздух стал плотным, его стало трудно вдыхать. Арина скинула свою грубую рубаху и, оставшись в одной тонкой льняной ночнушке, села на полок, подставив тело пару. Пот ручьем потек с нее, смешиваясь с сажей и смывая ее. Она взяла заранее приготовленный пучок сухой травы — мыльнянки, размяла его в руках до появления густой, мыльной пены и начала мыть свои длинные, от копоти ставшие почти черными волосы.
Это был ее маленький, тайный ритуал очищения. Пена была нежной, пахла лугом и летом, и этот запах был единственной роскошью в ее жизни. Она терпеливо, прядка за прядкой, промывала свои волосы, смывая с них и грязь, и часть усталости, и горечь обид. Когда она ополоснула голову чистой водой и отжала тяжелую массу волос, они в полумгле бани, пронизанной косыми лучами света из окошка, отливали темным, почти синим золотом.
Она сидела так некоторое время, слушая, как потрескивают дрова в печи, и глядя на свои руки — красные, шершавые, с обломанными ногтями, но сильные и ловкие. Она думала о своей матери, которую почти не помнила, об отце, погибшем на лесосплаве, о тетке, вечно больной и кашляющей по ночам в холодной избе. Думала о том, что завтра будет такой же день, и послезавтра, и до самой смерти. И мысль эта была такой тяжелой, такой безрадостной, что на глаза навернулись горячие, соленые слезы, которые тут же смешались с потом и сбежали по щекам.
«Нет, — сказала она себе, сжимая кулаки. — Не заплачу. Не дамся.»
Она вытерла лицо подолом ночнушки, встала и быстро, привычными движениями, стала одеваться. Баня истопилась, дело было сделано. Теперь нужно было доложить барыне, а потом бежать на кухню — помогать Акулине чистить овощи к обеду.
Выйдя из бани, она увидела, что на крыльце главного дома стоит сама Ульяна, закутанная в дорогую шаль. Она смотрела на Арину с таким странным, пристальным и злым выражением, что у девушки похолодело внутри. Арина только что умылась, и ее лицо, очищенное от сажи, сияло свежестью, а влажные волосы, собранные в простую косу, темным нимбом окружали голову.
Ульяна не сказала ни слова. Она лишь медленно, с ненавистью, провела глазами по всей фигуре девушки, от макушки до босых ног, повернулась и ушла в дом, громко хлопнув дверью.
Арина застыла на месте, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она поняла, что сегодняшняя ее чистота была большей провинностью, чем вся вчерашняя грязь. И в воздухе, еще недавно напоенном запахом мыльнянки и свежести, снова запахло ядовитыми духами и бедой.
***
— Не так! — резкий, как удар плети, голос Ульяны прозвучал прямо над ухом Арины. — Ты что, слепая? Пятно! Еще одно пятно! Идиотка, ты думаешь, я не вижу?
Арина, стоявшая на коленях посреди горницы с тряпкой в руках, замерла. Пол, выструганный из толстых сосновых досок, уже блестел от влаги и многократного трения, но барыня, склонившись, с маниакальной придирчивостью водила пальцем по едва заметному потемнению у сучка.
— Я… я его ототру, матушка-барыня, — тихо сказала Арина, ее спина горела от неудобной позы, а пальцы, обернутые в грубую ветошь, немели и ныли.
— Не ототрёшь! — вспыхнула Ульяна. — Ты его вгоняешь глубже в дерево! Глаза бы мои на тебя не глядели! Брось эту ветошь! Будешь тереть руками, с песком! Чтобы до блеска, до зеркала! Чтоб я в нем, как в стекле, отражалась!
Арина опустила голову. Сердце упало где-то в сапоги, стоптанные и мокрые от мыльной воды. Она молча отложила тряпку. Ульяна жестом позвала кухарку Акулину, та принесла деревянный ковшик с мелким речным песком. Его насыпали на еще мокрый пол, прямо перед Ариной.
— Ну? — нетерпеливо цокнула языком купчиха. — Чего ждешь? У меня полдня на тебя одного нет!
Арина глубоко вздохнула, зажав в кулаке боль и унижение, и опустила ладони на шершавую, мокрую от песка поверхность. Первое же движение стало пыткой. Острые грани песчинок впились в кожу, моментально превратив ее в кровавое месиво. Она стиснула зубы и повела ладонью по доске. Раз. Два. Десять. Пятьдесят. Она потеряла счет. Ее мир сузился до бесконечной, скрипящей под руками полосы дерева, до жгучей боли в кончиках пальцев, до спины, сведенной судорогой.
Она не видела, как Ульяна, удобно устроившись в кресле, с наслаждением наблюдала за ее мучениями. Каждый вздох Арины, каждый ее сдерживаемый стон были для купчихи бальзамом на изъеденную завистью душу. Вот она, эта красота, ползает перед ней на коленях, стирает в кровь свои бесовски прекрасные руки. Пусть знает свое место. Пусть помнит, что она — грязь под ногами у настоящей, благородной женщины.
— Сильнее три! — командовала Ульяна, попивая душистый чай из фарфоровой чашки. — Я же сказала — до зеркала! Я не вижу своего лица!
Арина, с трудом переводя дыхание, усилила нажим. Из-под ее ладоней послышался влажный скрежет. Она чувствовала, как кожа сходит с костяшек, как песок забивается под ногти, вызывая ноющую, невыносимую боль. Перед глазами поплыли темные круги, но она продолжала. Слезы, предательски навернувшиеся на глаза, она сгоняла резким движением плеча, чтобы барыня не увидела. Плакать — значило показать слабость. А слабость только разжигала Ульяну, как кровь разжигает голодного зверя.
Так прошел час. Может, два. Время в горнице, пропитанной запахом меда, воска и теперь еще — крови, потеряло всякий смысл. Когда Ульяна наконец снизошла до того, чтобы признать пол чистым, Арина не могла разжать пальцы. Они свело судорогой, они были одним сплошным, пульсирующим раной.
— Встань, — бросила купчиха, брезгливо морщась. — И убери эту рожу с моих глаз. Ступай на кухню. Там мешок с пшеном ждет. Я вчера заметила — камушки попадаются. Перебери все. До единой крупинки. Чтобы хоть бы одна соринка была — сама знаешь, что будет.
Арина, не поднимая глаз, поклонилась и, шатаясь, вышла. На пороге она чуть не столкнулась с Матреной. Ключница одним взглядом окинула ее бледное, осунувшееся лицо, ее неестественно скрюченные, окровавленные пальцы, и в ее старых, умных глазах мелькнуло глубокое, бессильное сострадание.
— Иди, я тебя в сенях перевяжу, — тихо сказала Матрена, отводя ее в сторону. — Господи, за что она тебя так…
— Ничего, тетка Матрена, — прошептала Арина, позволяя старухе промыть ее руки холодной водой и обернуть их чистыми, грубыми тряпицами. — Обсохнет.
— Обсохнет… — фыркнула Матрена. — Руки-то у тебя золотые, работящие. Их бы беречь, а не в песок вгонять. Барыня наша… что-то недоброе в ней завелось. Как бес какой вселился.
Арина лишь молча кивнула. Боль в руках была такой острой, что любая мысль казалась инородной, лишней. Потом она побрела на кухню, где на лавке ее ждал тот самый холщовый мешок. Рядом стояли два лукошка: одно — с крупой, другое — пустое, для мусора.
Она села на табурет, поставила между колен тяжелое лукошко с пшеном и начала свою каторгу. Пальцы, замотанные в тряпки, плохо слушались, каждое движение отзывалось прострелом боли. Она брала щепотку крупы, медленно, зернышко за зернышком, перебирала ее, откладывая камешки, темные семена, соломинки. Желтое море пшена казалось бесконечным. Минуты растягивались в часы. Сначала боль в руках была нестерпимой, потом они просто онемели, превратившись в неповоротливые, деревянные инструменты.
Солнце за окном прошло свой путь от зенита до клона, ударяя лучами в ее согнутую спину. Шум на кухне — стук ножей, ворчание Акулины, возня дворовых — доносился до нее как сквозь толщу воды. Она существовала в отдельном, монотонном аду, где не было ничего, кроме бесконечного потока желтых крупинок и ноющей боли во всем теле.
Иногда в кухню заходила Ульяна — проверить. Она молча стояла над Ариной, наблюдая, как та, не поднимая головы, выполняет свою работу. Ни слова упрека, ни нового приказа. Просто молчаливое присутствие, давящее, как свинцовая плита. Этого было достаточно, чтобы Арина чувствовала себя не человеком, а скотом на заклании.
— Ну что, много набрала сора? — наконец спросила она как-то раз, заглянув в почти пустое лукошко для мусора.
— Мало, матушка-барыня, — тихо ответила Арина. — Крупа чистая.
— Значит, плохо ищешь, — холодно заключила Ульяна. — Будешь сидеть, пока не стемнеет. И свечу я тебе жечь не стану. Глаза у тебя, я вижу, зоркие.
И ушла, оставив за собой шлейф раздражения. Арина сжала кулаки под столом, и свежая, едва затянувшаяся рана на ладони снова разошлась, проступив кровью сквозь тряпку. Ненависть. Впервые за все время она почувствовала не страх и не обиду, а острую, животную ненависть к этой женщине. Но что она могла поделать? Уйти? Куда? В свою холодную избу, к больной тетке, на голодную смерть? Нет. Надо было терпеть. Выживать.
Когда пшено было наконец перебрано и одобрено Акулиной, думалось, что день закончен. Но нет.
— Завтра с утра пораньше, — сказала Ульяна, встретив ее в сенях, — понесешь белье на речку полоскать. Сегодняшнее, да и вчерашнее тоже. Навозом, поди, от тебя пропахло.
Утром, едва забрезжил рассвет, Арина, нагруженная огромным узлом грязного белья — простыней, рубах, платков Ульяны — побрела к реке. Весна только вступала в свои права, по краям реки еще плавали редкие, хрупкие льдинки, а вода была ледяной, обжигающей, как огонь.
Она разложила белье на большом плоском камне у воды, взяла первую простыню и, зайдя по колено в ледяную воду, погрузила ее в быструю стремнину. Холод ударил в ноги, словно тысяча игл, перехватило дыхание. Она стиснула зубы и начала бить мокрой тяжелой тканью о гладкий, отполированный водой камень. Раз за разом. Глухой, ритмичный стук разносился по тихому утреннему берегу. Пена, грязная сначала, постепенно становилась белой.
Руки, истерзанные вчерашней чисткой полов, снова горели огнем. Ледяная вода притупляла боль, но потом, когда она вытаскивала руки, чтобы взять новую вещь, кровь приливала с новой силой, и боль становилась просто невыносимой. Она работала молча, механически, ее тело дрожало от холода и напряжения. Пар валил от ее вспотевшего лба, а ноги в худых, промокших лаптях коченели и теряли чувствительность.
Она смотрела на бегущую воду, на первую зелень на другом берегу, на высокое, светлеющее небо. И впервые за долгое время ей захотелось просто лечь и умереть. Усталость была такой всепоглощающей, такой тотальной, что не оставалось места даже для мыслей. Только боль. Только холод. Только бесконечный, каторжный труд.
Вдруг она услышала шаги. Подняла голову. По тропинке спускался Степан с коромыслом и ведрами.
— Аринушка? Это ты? — удивился он, увидев ее. — Господи, да ты вся синяя! Ведь вода-то ледяная!
Он бросил свои ведра и подбежал к ней. Увидел ее окровавленные, распухшие пальцы, ее бледное, изможденное лицо.
— Да что ж это такое творится… — прошептал он с болью в голосе. — Барыня… она ведь заморить тебя хочет!
— Ничего, Степан, — голос Арины был хриплым и слабым. — Обойдется.
— Какое уж тут «обойдется»! — он схватил ее за локоть, пытаясь отвести от воды. — Давай я, я постираю!
— Нельзя! — она резко вырвала руку. — Барыня узнает — тебе же хуже будет. И мне тоже. Уходи, Степан, прошу тебя.
Он постоял, беспомощно глядя на нее, потом стиснул зубы, зачерпнул воду и молча, с тяжелым сердцем, побрел обратно к усадьбе. Арина снова погрузилась в свою работу. Слезы, наконец, вырвались наружу и потекли по ее щекам, смешиваясь с ледяной речной водой. Но она даже не заметила. Эти слезы были просто частью общей, вселенской боли, что наполняла ее.
Когда все белье было выполоскано и развешано на прибрежных кустах, она, еле волоча ноги, побрела обратно. Она прошла через двор, где уже вовсю кипела работа, и направилась в дом — доложить барыне. Войдя в сени, она услышала голоса из горницы. Голос Ульяны и… низкий, грудной, властный голос хозяина, Гордея Савельича.
Арина замерла, прижавшись к прохладной бревенчатой стене. Она не хотела, чтобы ее видели в таком виде — мокрая, грязная, с перекошенным от усталости лицом.
— …и где же эта твоя прачка, что до бела полы трет? — усмехаясь, спрашивал Гордей. — Слышал, ты ее не жалуешь.
— А кому жаловать-то? — голос Ульяны стал сладким и вкрадчивым. — Девка наглая, глазастая. Работы за ней не видать, а только и знает, что на мужиков глазеть.
— Глазастая, говоришь? — в голосе купца послышался неподдельный интерес. — А я, признаться, и не приметил. Все больше в саже какой-то ходит.
Арина, не дожидаясь продолжения, шмыгнула в темный угол сеней и присела на груду сложенных тулупов. Сердце ее бешено колотилось. Разговор, который она подслушала, наполнил ее не просто страхом, а каким-то новым, леденящим душу предчувствием. Внимание хозяина было опаснее любой барыниной ненависти. Ненависть Ульяны была пряма и предсказуема, как удар. А что могло последовать за интересом Гордея Савельича, она боялась даже предположить.
Она сидела в темноте, прислушиваясь к удаляющимся шагам, к скрипу двери, и понимала, что ее жизнь, и без того похожая на ад, готова обрушиться в какую-то новую, еще более страшную бездну. И выбраться из нее, стиснув зубы и перетерпев, уже не получится.
Продолжение уже готово:
Нравится рассказ? Можете поблагодарить Викторию за этот шедевр ДОНАТОМ! Просто нажмите на черный баннер ниже:
Читайте и другие наши истории:
Если не затруднит, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)