Глава ✓288
Начало
Продолжение
Есть ли что- нибудь более увлекательное, чем охота?
Давно полюбила Марья Яковлевна Арендт и эту тишину раннего утра, когда солнце только показывается самым краешком из тумана стелящегося над болотами, и это предвкушение азарта, и долгие пешие переходы по едва различимым тропкам. Туман слоится, неоднороден, завивается клубами вокруг людей, странно отражает звуки: кажется, что вокруг охотников собрались тихонько переговаривающиеся любопытные наблюдатели. Шорохи, поскрипывания, вздохи, хлюпанье и даже чмоканье раздаётся со всех сторон, даже сверху и снизу - неудивительно, что народная молва поселила на болотах всякую нечисть, от Бабы-Яги до Чуда-Юда и Лиха Одноглазого.
Замер охотник с винтовкой, весь обратившись в слух, насторожённый, готовый в любой момент вскинуть ружьё и нажать курок, едва зашумят в камышах и ивняке крылья перелетных птиц. Тогда эту хрупкую тишину разорвёт клёкот, трепет крыл и грохот выстрела, а на кочках болотных останется лежать подстреленная дичь.
Есть у Марьи Яковлевны особый костюм для такой охоты, пошит из простого тонкого и прочеого сукна серо-зелёного цвета, с юбкой, на боках и сзади заложенноц складками для удобства. Высокий, на крючках, ворот узкого лифа напоминает ей тот гусарский мундир, что когда-то украшал её ладную фигурку.
Тонкая шерстяная ткань настолько шелковиста и прочна, что вода, попав на неё, скатывается мелкими горошинами. И как же без сапог? Из отличной кожы выделанной, высокие, выше колена сапоги прячутся под юбкой, и даже если намокнет подол, а он неизбежно намокнет от шастанья по болотным кочкам, ноги Марьи Яковлевны останутся сухими.
В самый глухой час ночи, когда стрЕлки на часах приближаются к трём пополуночи, засветит Маша свечку в своей спальне, оденется тихонько, чтобы не потревожить ничей сон, и тенью выскальзывает из дому.
Старый егерь, положив на колени два ружья своё и хозяйки, терпеливо ждёт за околицей. Бывало, что Маша, заспавшись, просыпалась к рассвету и бранила потом Егорыча, что не разбудил. Тот только плечами пожимал, что с него взять? Хозяйка баба молодая, хоть и барыня, а всё мужняя жена, не всегда себе принадлежит.
Без трофеев он всяко разно не останется, коли Луна зенит миновала, а хозяйка не явилась, так ему и одному на подходе удобно, никто лишний не шумнёт, не хрустнет под сапогом веточка, не нападёт чих. Хотя Яковлевна, грех жаловаться, баба выдержанная, молча идёт за егерем, следит за его руками, слушается.
Раз так на сонного лося набрели, хорошо, что хозяйка замерла, не стала стрелять - что её дробью заряженная винтовочка лосю сделает? Ломанувшись с переругу сквозь подлесок, он бы их смял и не заметил. Тихонько отступая назад, они оставили старого лося дремать, обойдя его стороной, вышли к облюбованному затону, где гуси перелётные оставались на ночёвку.
Вот и в этот раз сдвоенные удары мелкой дроби подсекали взлетающих птиц, рассеивая по ветру пух и перо. И опять- двадцать пять - бабья блажь - оглаживает барыня тёплые тушки, расправляет крылья, что уже никогда не поднимутся в небо, гладит маховые перья и плачет. Её псица, положив мокрую голову на колени хозяйки, только горько вздыхает, утешая, подсовывая голову под пальцы: "Почеши, мол".
Глядя в карие с поволокой глаза, Марья Яковлевна утешалась, а потом, тщательно вытерев глаза рукавом и высморкавшись, она своим чудным голосом пела один и тот же романс:
"Вот вспыхнуло утро, румянятся воды,
Над озером быстрая чайка летит,
Ей много простора, ей много свободы,
Луч солнца у чайки крыло серебрит.
Но что это? Выстрел!..
Нет чайки прелестной – Она, трепеща, умерла в камышах.
Шутя, её ранил охотник безвестный,
Не глядя на жертву, он скрылся в горах.
И девушка чудная чайкой прелестной
Над озером тихим спокойно жила,
Но в душу вошёл к ней чужой неизвестный,
Ему она сердце и жизнь отдала.
Как чайке охотник, шутя и играя,
Он юное сердце навеки разбил,
Навеки убита вся жизнь молодая,
Нет жизни, нет веры, нет счастья, нет сил."
- И чего жалишься, барыня? - старый егерь ворчливо отчитывал расчувствовавшуюся хозяйку. - Здорова, молода, муж хороший, в дела твои хозяйские не вмешивается. Чего тебе ещё, блажна́я? Даже эвона на охоту на утку ходишь, посередь ночи вставать тебе, на затон тащиться не лень. Пореветь охота? Так дома поплачь в тиши, тепле, покое.
- Жалко мне их, Егорыч. Они такие красивые, такие вольные.
- И вкусные, чего уж!
Нешто я не понимаю? Одиноко тебе, барыня, ты не птицу - ты себя оплакиваешь, вольно бы тебе улететь, да крылья подрезаны, а на лапке - колечко.
Что тут скажешь? И крылья подрезаны, и колечко тяжело́...
Что-то ушло, безвозвратно угасло в их отношениях. Николай Фёдорович по-прежнему предельно заботлив по отношению к супруге, то и дело предлагает ей съездить на воды, в Баден-Баден или в Липецк. Отпросилась у него Машенька на лето до поздних заморозков в Посад, обещалась много прогуливаться, дышать воздухом лесным целебным, хорошо кушать и поменьше печалиться.
А как не печалиться, если то и дело вспоминаются ей малышка Анна, растущая в далёком монастыре в Москве, и потерянные дети. Когда она к весне оправилась после потери очередной беременности, Николушка сам предложил ей сделать перерыв, чтобы окрепло тело и излечилась душа. Да разве же у матери, потерявшей троих детей, перестанет болеть о них сердце, разве боль за Анну оставит её мятежную душу?
Вот и металась Маша с одной охоты на другую, с пешей на конную, с пернатой на дикого зверя, сама себя чувствуя загнанной волчицей.
Продолжение следует...
Карта Сбера2202 2069 0751 7861, автор рада любой сумме.
Желающие получить в подарок ёлочную игрушку, АУууууу!
Слова романса отсюда: https://pesni.retroportal.ru/sr3/34.shtml?ysclid=mikewa3b15364816203