Божественный Феномен: Мария Каллас
Ее голос был не просто звуком — он был стихией. Он мог быть бархатным шепотом, в котором таилась вселенская скорбь, и тут же взрываться громовым раскатом страсти, ревности или отчаяния. Мария Каллас. La Divina — Божественная. Это имя стало синонимом оперного искусства XX века, символом абсолютной самоотдачи и трагической красоты.
Рождение мифа: от Софии до Марии
Она родилась в Нью-Йорке в семье греческих эмигрантов как София Сесилия Калос. Детство ее не было безоблачным: разлад между родителями, сложные отношения с матерью, которая, однако, разглядела в дочери талант и настойчиво лепила из нее «звезду».
В 13 лет София вернулась с матерью на историческую родину, в Афины, где поступила в консерваторию. Уже тогда ее отличала невероятная работоспособность. Она не пела — она вживалась в роль, выстраивая характер от первого до последнего звука. Ее дебют на профессиональной сцене состоялся в Афинской опере, но настоящая слава ждала ее за океаном.
Триумф: «Голос-чудо» и революция на сцене
Возвращение в Америку, а затем триумфальное шествие по лучшим сценам Европы — Ла Скала, Ковент-Гарден, Метрополитен-опера — стали легендой. Каллас совершила революцию. До нее в опере царил культ «красивого голоса». Она же принесла с собой драму. Ее Норма, Тоска, Виолетта, Лючия ди Ламмермур были не просто певческими партиями, а глубокими психологическими портретами.
Она была несовершенна: голос мог сфальшивить, тембр критики называли «некрасивым». Но в этом была ее гениальность — в способности обнажать душу, превращая арию в исповедь. Она оживила забытый бельканто, вернув ему огонь и нерв.
В жизни Каллас любила крупные камни и массивные дорогие украшения, которые оттеняли её красоту: крупные черты, черные густые волосы и хрупкую фигуру.
В профиль она напоминала греческую статую. Делала выразительные, почти театральные стрелки и носила кутюрные наряды Диор и Сен-Лоран, натуральные шубы в пол, косынки и темные очки. Она никогда не перебарщивала и была несомненной иконой стиля – не заметить такую женщину было трудно.
Любовь: между долгом и страстью
Ее личная жизнь стала драмой, достойной оперной сцены. Два главных мужчины определили ее судьбу. Первый — Джованни Баттиста Менегини, муж и импресарио, человек, который построил для нее прочный, но душный мир. Он был ее крепостной стеной, менеджером, отцом, но не страстью. Их брак держался на благодарности и деловом партнерстве.
И вот появился он — Аристотель Онассис. Греческий магнат, олицетворение силы, власти и безудержной жизненной энергии. Он ворвался в ее жизнь как ураган, затмив собой всё: сцену, мужа, даже музыку. Их роман стал главным спектаклем, который она играла без партитуры. Яхта «Кристина», шампанское, звездные вечера в парижских ресторанах... Она растворилась в этой любви, бросила ради него карьеру, похудела, превратившись из оперной дивы в элегантную светскую львицу.
Но опера ее жизни с Онассисом закончилась не арией, а горьким аккордом. Он не женился на ней. Он выбрал Жаклин Кеннеди — символ статуса, а не любви. Эта измена сломила Каллас. Голос, который она так безжалостно эксплуатировала и которым пренебрегала ради любви, начал сдавать. Она пыталась вернуться, но магия ушла. Последние годы жизни стали тихим и одиноким финалом великой симфонии.
Ювелирная симфония: алмазы, жемчуга и изумруды как часть легенды
Для Марии Каллас драгоценности никогда не были просто безделушками. Они были продолжением ее сценического образа, доспехами в мире высшего света, молчаливыми свидетелями ее триумфов и сердечных ран.
Ее коллекция была столь же страстной и изысканной, как и ее исполнение. На сцене, за редким исключением, дива носила всё же украшения со Swarovski. Ещё со времён своего первого триумфа на Arena di Verona в 1947-м Каллас украшали произведения Эннио и Антонио Марангони, отвечавших за её костюмы и сценические аксессуары всю её творческую жизнь.
Но это на сцене, в жизни же Каллас отдавала предпочтение великолепным камням из «большой четвёрки» и всегда немалой каратности.
Вкус дивы не выходил за пределы классики, у неё не было авангардных или необычных украшений. Лишь Van Cleef & Arpels, Cartier и Harry Winston.
Первые украшения Марии дарил ее первый супруг Джованни Баттиста Менегини, положивший жизнь на её карьеру.
Менегини завёл традицию дарить Марии драгоценности после каждой громкой премьеры, и уже одни эти подарки могли бы составить блестящую коллекцию.
Аристотель Онассис оказался не столь щедрым, хотя стала растиражированной едкая характеристика, данная ему Каллас: «Ари научился понимать женщин по каталогам Van Cleef & Arpels». Онассис, очевидно, дарил возлюбленной драгоценности, но задокументированным оказался лишь один подарок, сделанный ко дню рождения 1965 года.
Сет, но на этот раз из ярких кораллов, бирюзы, жемчуга и жёлтого золота. Комплект Van Cleef & Arpels отражал ювелирную моду 1960-х, и в то же время в нём были нотки старинных, даже архаичных украшений, напоминавших о греческих корнях влюбленных, которых пресса тогда называла самыми известными греками мира.
Бриллиантовые серьги-подвески от Van Cleef & Arpels — это, без преувеличения, самая знаменитая деталь ее образа. Идеально ограненные алмазы, свисающие на почти невидимых платиновых креплениях, становились источником света, который колебался в такт каждому ее движению. Они сияли под софитами, когда она выходила на поклон, и мерцали при свечах на роскошных приемах. Говорили, что в этих серьгах она чувствовала себя неуязвимой.
Жемчужное колье, подаренное Онассисом, было не просто дорогим аксессуаром. Это была нить из барочного жемчуга невероятного качества, каждая жемчужина на которой была словно слеза, превращенная в драгоценность. Она носила его с простыми черными платьями, и матовая глубина жемчуга подчеркивала трагическую, почти античную красоту ее черт. После их разрыва она почти не надевала это колье — возможно, в нем осталось слишком много горьких воспоминаний.
Эти украшения были частью ее магии. Когда Мария Каллас входила в зал в черном вечернем платье, с сияющими бриллиантами в ушах и жемчужным ожерельем на шее, она не просто соответствовала светскому протоколу. Интересно, что, помимо всего прочего, Каллас любила броши.
Одна из самых известных брошей Каллас – пантера Cartier, купленная певицей незадолго до смерти. Классическая золотая пантера, узнаваемая вещь, с чёрной эмалью и изумрудными глазами, восседающая на резном хризопразе, затем часто попадала в кадр папарацци, охотившихся на Каллас. Еще одна не менее известная вещь – брошь Cinq feuilles от Van Cleef & Arpels.
Она выстраивала собственный безупречный спектакль, где каждая деталь, от высокой ноты до огранки алмаза, работала на создание мифа о Божественной Каллас.
Мария Каллас ушла из жизни рано, в 53 года. Но ее миф жив. Он продолжает сиять отблеском ее бриллиантов, мерцать тайной ее жемчугов и звучать в каждой ноте ее неповторимого голоса.
Она доказала, что гений и страдание неразделимы, а любовь может стать и величайшим вдохновением, и смертельным ядом, оставив после себя лишь тихое эхо и вечную цену величия.
Екатерина Серёжина