— Паша, ну пожалуйста, объясни ей про дроби ещё раз! У тебя так хорошо получается!
Я поднял глаза от ноутбука и посмотрел на Светку. Она стояла в дверях комнаты с этим своим умоляющим взглядом, который когда-то казался мне трогательным.
— Света, я уже три раза объяснял. Алиса не слушает, она в телефоне сидит.
— Ну так забери телефон!
— Это твоя дочь. Забери сама.
Света поджала губы. Вот он, этот момент, когда в её глазах вспыхивает обида. Я уже научился распознавать эту вспышку за милю.
— Паша, она же тебя слушается лучше...
Я рассмеялся. Невесело так рассмеялся, даже самому противно стало.
— Серьёзно? Света, твоя дочь вчера сказала мне, что я не имею права делать ей замечания, потому что я ей не отец. Дословно. И ты знаешь, что она сказала? Что ты с ней согласна.
— Я не это имела в виду...
— А что ты имела в виду?
Света развернулась и ушла. Я услышал, как она что-то шепчет Алиске, потом хлопнула дверь комнаты девочки. Тишина. Я вернулся к отчётам, но цифры расплывались перед глазами.
Три года назад, когда я познакомился со Светой на корпоративе у общих знакомых, она показалась мне идеальной. Красивая, умная, с хорошим чувством юмора. Да, у неё была десятилетняя дочь от первого брака, но я же не мальчик, понимал, что в тридцать пять лет у женщин бывает багаж. Мне казалось, что справлюсь. Что любви хватит на всех.
Какой же я был наивный дурак.
Первые полгода мы встречались без ребёнка. Света говорила, что не хочет травмировать Алису, что девочке нужно время привыкнуть к мысли о новом мужчине в жизни мамы. Я соглашался. Мы виделись, когда Алиса оставалась у родителей Светы или у бывшего мужа. Это было прекрасное время — романтические ужины, поездки за город, разговоры до утра.
Потом мы решили жить вместе.
С первого дня совместной жизни я понял, что влип. Но не сразу осознал, насколько глубоко.
Алиса смотрела на меня так, будто я украл у неё что-то очень ценное. И я понимал, что украл — маму. Раньше Света принадлежала только ей. Теперь приходилось делиться. Я пытался найти подход, покупал подарки, предлагал сходить вместе в кино, в парк развлечений. Алиса брала подарки молча, в кино ходила, но всем своим видом показывала: "Я здесь не по своей воле".
— Паш, дай ей время, — говорила Света. — Она привыкнет.
Прошёл год. Потом второй. Алиса не привыкала. Наоборот, с каждым месяцем её поведение становилось всё невыносимее.
Она не здоровалась со мной по утрам. Могла пройти мимо, уткнувшись в телефон, даже не подняв глаз. Если я делал замечание, Света тут же вставала на её защиту:
— Паша, ну она же ребёнок! Не надо так строго!
Строго? Я просил элементарной вежливости.
Алиса не убирала за собой. Оставляла грязную посуду где попало, разбрасывала вещи по всей квартире, в её комнате был хаос, достойный музея современного искусства. Света говорила, что у девочки переходный возраст, что надо понять и принять.
А я принимал. Молча собирал за ней чашки, вешал на место её куртку, которую она в сотый раз бросила на пол в прихожей. Потому что если я не сделаю этого, Света устанет после работы и будет убирать сама. А она и так выматывается.
Но больше всего меня добивало другое. Алиса врала. Постоянно. По мелочам и по крупному. Могла соврать, что сделала домашку, хотя даже тетрадь не открывала. Могла съесть последний йогурт, который я специально оставил себе на завтрак, и с невинным лицом сказать, что понятия не имеет, куда он делся. Могла взять мои наушники без спроса, а когда я находил их в её комнате, удивлялась: "А, это твои? Я думала, мамины".
И каждый раз, когда я пытался поговорить об этом со Светой, начиналась одна и та же история.
— Паша, ну перестань! Это же мелочи!
— Света, она врёт.
— Она просто боится твоей реакции!
— Какой реакции? Я ни разу не накричал на неё, не наказал!
— Вот именно! Ты такой холодный с ней! Она чувствует, что ты её не любишь!
Замкнутый круг. Я не любил её, потому что не мог. А не мог, потому что она делала всё, чтобы эту любовь убить в зародыше.
Месяц назад случилось то, что окончательно всё изменило.
Я пришёл с работы раньше обычного. Открываю дверь — а дома тишина. Странно, Алиса должна была быть дома, Света писала, что она приболела и осталась дома вместо школы. Захожу в гостиную — там три незнакомых подростка лет по четырнадцать. Двое парней и девочка. Банки с энергетиком на столе, чипсы рассыпаны по дивану.
— Алиса! — позвал я.
Она выглянула из своей комнаты. Лицо ни дать ни взять — попалась. Но через секунду уже натянула маску наглости.
— А чё такого? Мама разрешила.
Я выставил её гостей. Они уходили нехотя, парни хамили, девочка хихикала. Когда за ними закрылась дверь, я повернулся к Алисе. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с вызовом.
— Ты понимаешь, что натворила?
— Я просто позвала друзей! Все так делают!
— Ты соврала матери, что болеешь, чтобы прогулять школу и устроить здесь тусовку. Ты привела незнакомых мне людей, когда никого из взрослых нет дома. Они дымили на балконе. Это не просто "позвала друзей".
— Ты не имеешь права мне указывать! Ты мне не отец!
Вот она, эта фраза. Я слышал её уже раз десятый за последний год, но в этот момент что-то щёлкнуло внутри.
— Ты права, — сказал я очень спокойно. — Я тебе не отец. Но я человек, который три года платит за эту квартиру, покупает тебе одежду и еду, оплачивает твои кружки и репетиторов. И я имею право требовать элементарного уважения в собственном доме.
— Это не твой дом! Это мамин дом!
— Хорошо. Тогда пусть мама сама и разбирается с твоими выходками.
Я ушёл в кабинет и закрылся там до прихода Светы. Когда она вернулась с работы, Алиса уже успела всё рассказать. Разумеется, в своей версии.
— Паша, как ты мог её так напугать? — Света влетела в кабинет без стука. — Она вся в слезах!
— Света, она привела домой незнакомых подростков. Они дымили на балконе.
— Ну и что? Это же её друзья!
Я посмотрел на Свету. На её лицо, красное от возмущения. На сжатые кулаки. И понял, что она серьёзно. Она действительно верила дочери больше, чем мне.
— Света, она соврала тебе про болезнь. Она прогуляла школу.
— У неё живот болел! И потом полегчало!
— Как удобно.
— Паша, не смей так говорить! Она ребёнок!
— В её возрасте уже понимают, что такое ложь и ответственность!
— Ты просто не хочешь её понять! Ты никогда не старался наладить с ней отношения!
Я рассмеялся. От злости, от обиды, от осознания абсурдности ситуации.
— Не старался? Света, я три года пытаюсь. Я покупаю ей то, что она просит. Я вожу её на секции. Я помогаю с домашкой. Я интересуюсь её жизнью. А она в ответ — молчание, ложь и хамство. И ты каждый раз встаёшь на её сторону!
— Потому что ты к ней несправедлив!
— Я несправедлив? Я требую от неё того же, что от любого нормального человека — элементарной честности и уважения!
— Она переживает развод!
— Света, вы развелись пять лет назад! Сколько ещё она будет переживать?
Света разрыдалась. Я обнял её, но чувствовал себя опустошённым. Мы помирились, как всегда. Света пообещала поговорить с дочерью. Я пообещал быть терпеливее. Всё вернулось на круги своя.
Но что-то сломалось. Я начал замечать детали, которые раньше игнорировал. То, как Света всегда выбирает Алису. Всегда. Если девочка не хочет идти куда-то, куда мы планировали сходить вдвоём, Света отменяет планы. Если Алиса капризничает за ужином, Света готовит ей отдельно то, что она хочет. Если мы с Алисой ссоримся, Света автоматически считает виноватым меня.
Я понял, что в этой семье я чужой. Навсегда чужой.
Неделю назад произошёл последний разговор. Тот самый, после которого уже ничего нельзя вернуть назад.
Мы сидели на лестнице. Света, я и Алиса. Я предложил семейный совет, чтобы обсудить правила дома. Света согласилась с неохотой.
— Алиса, я хочу, чтобы мы договорились о нескольких вещах, — начал я максимально спокойно. — Во-первых, прошу тебя здороваться по утрам. Это не требование, это просьба. Просто "привет" или "доброе утро". Это было бы приятно.
Алиса молчала, уткнувшись в телефон.
— Алиса, отложи телефон, пожалуйста.
Она демонстративно продолжала листать ленту.
— Алиса! — повысила голос Света.
Девочка закатила глаза и положила телефон экраном вниз.
— Во-вторых, — продолжил я, — хотелось бы, чтобы ты убирала за собой посуду. Не обязательно мыть сразу, можно складывать в посудомойку.
— У меня домашки много, мне некогда.
— Две минуты на то, чтобы поставить чашку в посудомойку, всегда найдутся.
— А ты не можешь поставить? Тебе что, сложно?
— Речь не о том, сложно мне или нет. Речь о том, что каждый член семьи должен убирать за собой.
— Я не член семьи, я ребёнок! Дети не должны убирать!
— Алиса, — вмешалась Света, — ну перестань. Паша прав, надо за собой убирать.
— А ты почему всегда на его стороне?!
Света растерялась. Я увидел, как она мечется между желанием поддержать меня и страхом расстроить дочь.
— Я не на чьей-то стороне, зайка. Просто это правильно.
— Значит, я неправильная, да?! — Алиса вскочила. — Вы оба меня ненавидите!
— Никто тебя не ненавидит, — устало сказал я. — Мы просто хотим, чтобы в доме был порядок и уважение.
— А меня никто не уважает! Особенно ты! Ты вообще чужой здесь! Это наша с мамой квартира, а ты тут временно! Мама, скажи ему!
Я посмотрел на Свету. Она опустила глаза.
— Света?
— Паш, не надо устраивать из этого проблему...
— Я жду, что ты скажешь дочери, что это наша общая квартира. Что я не чужой. Что я твой муж.
Света молчала. Алиса торжествующе смотрела на меня.
— Всё понятно.
Я ушёл в кабинет и начал складывать вещи. Света прибежала минут через десять, когда я уже упаковал ноутбук и документы.
— Паша, не надо! Это просто детская истерика!
— Света, она права. Я тут никто.
— Перестань! Ты мой мужчина!
— Но не расписаны. Помнишь, ты говорила, что штамп в паспорте ничего не значит? Что главное — чувства?
— Ну так и есть!
— Нет, Света. Штамп значит, что мы семья. Официально. Юридически. А сейчас получается, что я просто живу в квартире, которую считаю своей, а твоя дочь справедливо указывает мне на моё место.
— Паша, я люблю тебя!
— А я люблю тебя. Но я больше не могу жить в доме, где меня не уважают. Где моё мнение ничего не значит. Где ребёнок диктует правила, а мать это позволяет.
— Я поговорю с ней!
— Ты говорила уже сто раз. Ничего не меняется. Потому что ты не готова её наказывать. Ты не готова проявлять строгость. Ты боишься, что она перестанет тебя любить.
Света плакала. Я обнял её, но уже понимал, что это конец.
— Прости, — сказал я. — Я правда старался.
Сейчас я снимаю однушку на другом конце города. Живу один, никому ничего не должен, никто не хамит мне в моём собственном доме. Тишина. Покой. Порядок.
Мне одиноко. Я скучаю по Свете. По её смеху, по тому, как она кривит нос, когда думает, по её привычке пить кофе из самой большой чашки в доме. Я скучаю по совместным вечерам, когда Алиса уже спала, и мы могли просто поговорить, посмеяться над сериалом, помолчать вместе.
Но я не скучаю по тому, во что превратилась наша жизнь. По бесконечным конфликтам. По ощущению, что я вечно виноват. По необходимости ходить на цыпочках в квартире, чтобы не дай бог не обидеть её величество Алису.
Света звонит каждый день. Просит вернуться. Обещает, что всё изменится. Я верю, что она искренняя. Но я не верю, что что-то изменится. Потому что для изменений ей придётся стать строже с дочерью. А она не сможет. Материнская любовь иногда слепа до абсурда.
Вчера она прислала сообщение: "Алиса спрашивала про тебя. Сказала, что скучает".
Я не ответил. Потому что не знаю, что сказать. Скучает? По чему? По тому, кто делал ей домашку? По тому, кто покупал подарки? Или она правда скучает по человеку, который пытался стать ей кем-то вроде отца?
Не знаю. И уже не хочу знать.
Я устал быть чужим в том месте, которое должно было стать домом.
Поддержите автора подпиской и лайком!