— Танечка, ты опять в этой кофточке? — мама поджала губы, оценивающе оглядывая меня с головы до ног. — Я же говорила, она тебе не идёт. Полнит.
Я машинально втянула живот и опустила взгляд на свой наряд. Кофточка была новая, я её неделю выбирала в интернет-магазине, сомневалась, но всё-таки решилась. Мятный цвет казался мне свежим, весенним.
— Мне нравится, — тихо пробормотала я, застегивая сумочку.
— Что ты сказала? — мама прищурилась.
— Ничего, мам. Мне пора на работу.
Я быстро выскользнула за дверь, пока она не успела добавить ещё что-нибудь насчёт моей причёски или того, что тридцатилетней женщине неприлично так краситься. Хотя я почти не крашусь — только тушь и немного блеска для губ.
В метро я разглядывала своё отражение в тёмном окне вагона. Обычное лицо, обычная фигура, обычная жизнь. Танечка Прохорова, тридцать лет, бухгалтер в небольшой строительной фирме, живёт с матерью в двушке на окраине. Не замужем, детей нет, перспектив — тоже.
— Танюша, будь другом, сделай эти проводки, — Светка из отдела закупок плюхнула мне на стол папку документов. — Мне некогда совсем, у меня тендер горит.
Я открыла рот, чтобы сказать, что это не моя зона ответственности, что у меня самой работы хватает. Но Светка уже ушла, весело болтая по телефону с кем-то. Я вздохнула и открыла папку.
К обеду моя голова раскалывалась. Я дописывала чужую работу, когда в кабинет заглянул начальник отдела Виктор Семёнович.
— Прохорова, зайдите ко мне после обеда. Нужно обсудить ваши показатели.
Сердце ухнуло вниз. Показатели? Какие показатели? Я же всё делаю вовремя, перерабатываю, закрываю чужие косяки.
После обеда я робко постучала в кабинет начальника.
— Проходите, садитесь, — он откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок. — Татьяна Викторовна, я вызвал вас, потому что... как бы это сказать... У нас появился новый сотрудник, очень перспективный молодой человек, и ему нужно рабочее место. Ваше место.
Я похолодела.
— Но...
— Ничего страшного, мы вас не увольняем, — он махнул рукой. — Просто пересадим в общий отдел, к девочкам. Там как раз освободился стол у окна. Правда, помещение чуть меньше, но зато коллектив хороший.
Я молчала. У меня был отдельный маленький кабинет, тихий, где я могла спокойно работать. А общий отдел — это постоянный гул, телефонные звонки, сплетни.
— Вы же не против? — Виктор Семёнович приподнял бровь.
— Нет, — выдавила я. — Конечно, не против.
— Вот и отлично! Значит, с понедельника на новом месте. Свободны.
Я вышла из кабинета на ватных ногах. В коридоре столкнулась с Мариной, нашим юристом.
— Тань, ты чего такая бледная?
— Да так, ничего, — я попыталась улыбнуться.
— Слушай, а ты не хочешь сегодня с нами пойти в новое кафе? Мы компанией собираемся, после работы.
— Я... не знаю. Мне нужно маме позвонить.
— Тань, ну сколько можно! — Марина недовольно скривилась. — Тебе тридцать лет, а ты всё маму спрашиваешь. Живи уже своей жизнью!
Она ушла, а я так и стояла посреди коридора, чувствуя, как жжёт лицо от стыда. Своей жизнью... Какой жизнью? У меня и нет никакой жизни.
Вечером дома мама встретила меня вопросом:
— Ты зачем так поздно? Уже восьмой час!
— Я задержалась, документы доделывала.
— Опять на тебя всё валят? — она цокнула языком. — Ну и пусть валят, ты же не можешь отказать. Такая уж у тебя натура — безотказная. В кого ты такая? Не в меня точно.
Я прошла на кухню, налила себе воды. В отражении холодильника увидела своё лицо — усталое, измученное, несчастное.
— Мам, а если бы я... захотела съехать? — осторожно начала я.
— Куда съехать? — мама застыла с половником над кастрюлей.
— Ну, снять квартиру. Жить отдельно.
— С твоей-то зарплатой? — она фыркнула. — Да ты с голоду помрёшь! И вообще, что за глупости? Кто тебе такое в голову вбил? Марина, что ли? Я же говорила, она плохо на тебя влияет.
— Никто не вбивал. Я просто подумала.
— Вот не надо думать, — отрезала мама. — Лучше подумай, как замуж выйти. А то время идёт, скоро совсем старой останешься.
Я легла спать в десять вечера, как всегда. Лежала и смотрела в потолок, слушая, как в соседней комнате мама смотрит свой сериал. Завтра будет новый день — такой же, как сегодня, как вчера, как позавчера. Я встану, оденусь, выслушаю замечания мамы, поеду на работу, где буду делать то, что попросят другие, потом вернусь домой, поужинаю, лягу спать. И так до бесконечности.
В какой момент я стала такой? Когда это произошло? Я ведь была другой в детстве — смелой, решительной. Хотела стать художником, рисовала дни напролёт. Но мама сказала, что это не профессия, что нужно что-то серьёзное, стабильное. И я пошла в экономический.
Потом был Серёжа, первая любовь. Мы встречались почти год, он даже говорил о свадьбе. Но мама его невзлюбила сразу.
"Он недостаточно хорош для тебя, — говорила она. — Безответственный, непутёвый. Думаешь, он сможет тебя обеспечить? А мать у него какая — крикливая, вульгарная. Ты представляешь, с такой свекровью жить?"
Я мучилась, сомневалась, в итоге сама начала отдаляться от Серёжи. А когда он предложил уехать с ним в другой город, где ему предлагали хорошую работу, я отказалась. Не могла бросить маму одну, она так убедительно говорила, что без меня пропадёт.
Серёжа уехал. Через год женился на другой.
После него были ещё несколько попыток, но каждый раз что-то шло не так. Мама находила недостатки в каждом: один слишком молодой, другой слишком старый, третий зарабатывает мало, четвёртый — подозрительно много. В конце концов я перестала пытаться.
Утром я проснулась от звонка Марины.
— Тань, срочно! У меня машина не заводится, можешь подхватить документы и отвезти клиенту? Адрес скину, там недалеко от тебя.
Я посмотрела на часы — суббота, восемь утра.
— Марина, у меня выходной.
— Ну Танюш, выручи, а? У меня самой никак, я в автосервисе сижу. Это очень важный клиент, он ждёт до десяти. Пожалуйста!
— Хорошо, — вздохнула я.
Мама, конечно, возмутилась.
— Опять на тебе ездят! Скажи нет, научись уже!
— Не могу я, мам. Марина в трудной ситуации.
— А ты всегда в лёгкой, да? — она хмыкнула. — Танька, ты когда-нибудь для себя пожить собираешься?
Я одевалась и думала: вот странно, мама ругает, что я не умею отказывать, а сама всю жизнь именно этому меня и учила — слушаться, не перечить, делать, как надо.
Документы я отвезла, клиент даже спасибо не сказал — буркнул что-то и захлопнул дверь. Я стояла на пороге чужой квартиры и вдруг поняла: мне плохо. Не физически — внутри. Там, где должна быть душа, была пустота, чёрная, холодная, безнадёжная.
Я села на лавочку у подъезда и достала телефон. Пролистала контакты — мама, работа, несколько коллег, старые однокурсники, с которыми мы не общаемся уже лет пять. И всё. Это вся моя жизнь. Жалкая, никчёмная, чужая.
Слёзы хлынули сами собой — неожиданно, сильно, горячо. Я плакала, сидя на облезлой лавочке возле незнакомого подъезда, а мимо проходили люди и старательно отводили глаза.
Домой я вернулась только к вечеру. Просто ездила по городу, смотрела в окно, думала. Мама набросилась сразу:
— Где ты шляешься?! Я звонила сто раз!
— Я гуляла.
— Как — гуляла?
— Вот так. Одна. Просто по городу.
Мама смотрела на меня так, словно я сказала, что слетала на Марс.
— Ты странно себя ведёшь. Заболела, что ли?
— Нет, мам. Я наконец здорова.
В понедельник утром я надела красное платье. То самое, которое купила три года назад и ни разу не надела, потому что мама сказала, что оно вызывающее. Накрасилась ярче обычного. Волосы распустила.
— Ты куда это вырядилась? — мама округлила глаза. — На работу в таком виде нельзя!
— Можно, — я взяла сумку. — Очень даже можно.
— Татьяна! Ты меня не слышишь?
— Слышу, мам. Просто больше не слушаюсь.
На работе Светка, как обычно, попыталась подсунуть мне свои документы.
— Танюш, выручай, а?
— Нет.
— Что? — она не поняла.
— Я сказала — нет. Это не моя работа. У меня своей хватает. Попроси кого-нибудь другого.
Светка открыла рот, закрыла, развернулась и ушла, недовольно сопя.
Я зашла к Виктору Семёновичу.
— Татьяна Викторовна, вы что-то хотели? — он поднял голову от бумаг.
— Да. Насчёт переезда в общий отдел.
— Ну так вопрос решён, вас пересаживают в понедельник. То есть сегодня.
— Нет.
— Простите?
— Я не согласна. Я работаю в этой компании семь лет. У меня отличные показатели, я всегда делаю работу в срок, часто перерабатываю, помогаю коллегам. И я не хочу отдавать свой кабинет какому-то новому сотруднику.
Виктор Семёнович вытаращил глаза.
— Но... решение уже принято.
— Тогда я увольняюсь. Сегодня. Напишу заявление и уйду. Думаю, вам будет трудно найти замену, которая справится со всем тем объёмом работы, что делаю я. Особенно за мою зарплату.
Я развернулась и вышла, чувствуя, как колотится сердце. Но не от страха — от восторга. Я это сделала! Я сказала «нет»!
Через полчаса Виктор Семёнович сам зашёл ко мне в кабинет.
— Татьяна Викторовна, я подумал... может, мы найдём компромисс? Вы правы, вы ценный сотрудник. Давайте так: вы остаётесь здесь, а нового сотрудника мы пристроим в другое место. И... давно хотел поговорить о повышении вашей зарплаты.
— На двадцать процентов, — сказала я.
— Что?
— Повышение. На двадцать процентов. Иначе я всё равно уволюсь.
Он помолчал, потом кивнул.
— Договорились.
Весь день я ходила как в тумане. Что со мной происходит? Кто эта женщина, которая разговаривает голосом Тани Прохоровой, но ведёт себя совершенно иначе?
Вечером я зашла в риэлторское агентство.
— Хочу снять квартиру, — сказала я девушке за стойкой. — Однушку, в пределах разумной цены, желательно недалеко от метро.
— Сейчас посмотрим, — она защёлкала по клавиатуре. — У нас есть несколько вариантов. Когда готовы смотреть?
— Завтра. После работы.
Я выходила из агентства и видела своё отражение в стеклянной двери — женщина в красном платье, с поднятой головой, с улыбкой на губах. Красивая. Живая.
Дома мама ждала с допросом.
— Где ты была? Почему так поздно?
— Мам, нам нужно поговорить. Серьёзно.
Мы сели на кухне. Мама насторожилась.
— Я съезжаю, — сказала я. — Завтра пойду смотреть квартиру, если подойдёт — заключу договор. Переезжаю в выходные.
— Что?! — мама подскочила. — Танька, что за ерунда?! Какая квартира? На какие деньги?
— На свои. Мне сегодня подняли зарплату. Хватит.
— А как же я?! Ты бросаешь мать?!
— Не бросаю. Буду приезжать. Звонить. Но жить я буду отдельно.
— Ты что, с ума сошла?! — мама всплеснула руками. — В твоём возрасте одинокие женщины не живут отдельно, это глупость! И вообще, я запрещаю!
— Мам, — я взяла её за руку. — Послушай. Мне тридцать лет. Я взрослый человек. Я люблю тебя, но я не могу больше жить так, как ты хочешь. Я хочу жить так, как хочу я. Ты мне всю жизнь говорила, что делать, как одеваться, с кем встречаться, на кого работать. И я слушалась. А потом оглянулась — и у меня нет жизни. Совсем. Только твои инструкции и моё послушание.
— Но я же хотела как лучше! — глаза мамы наполнились слезами.
— Знаю. Но "лучше" для тебя и "лучше" для меня — это разные вещи.
Мама плакала, я тоже плакала. Но я не сдалась.
Квартиру я нашла через неделю — маленькую, светлую студию на третьем этаже в хорошем районе. Хозяйка оказалась приятной женщиной моего возраста.
— Живу с мужем в своём доме, а эту квартиру сдаю, — рассказывала она. — Когда-то жила здесь сама, первые годы после университета. Были лучшие годы моей жизни — свобода, независимость!
Я подписала договор, внесла залог и в субботу начала переезд. Мама демонстративно со мной не разговаривала, но я видела, как она украдкой вытирает слёзы.
— Мам, я буду приезжать каждую неделю, — сказала я на прощание. — И ты можешь приезжать ко мне. В гости.
— Какой уж там гость, — буркнула она, но обняла меня крепко.
Первую ночь в новой квартире я не спала. Лежала на надувном матрасе (кровать должны были привезти только в понедельник) и слушала тишину. Свою тишину. В своей квартире. Где никто не скажет мне, что эта кофточка меня полнит, а это платье — вызывающее. Где я могу вставать когда хочу, есть что хочу, смотреть что хочу.
Я плакала от счастья.
Утром позвонила Марина.
— Тань, ты как там? Устроилась?
— Да. Всё здорово.
— Слушай, мы сегодня компанией в боулинг идём. Не хочешь с нами?
Раньше я бы отказалась — придумала предлог, сослалась на усталость или маму.
— С удовольствием! — сказала я.
— Серьёзно?! — Марина аж подпрыгнула от радости, я слышала по голосу. — Вот это да! Тань, ты меня поражаешь в последнее время! Что с тобой случилось?
— Проснулась, — улыбнулась я. — Просто проснулась.
Через месяц жизнь стала совсем другой. Я записалась на курсы рисования — вспомнила старое увлечение. Купила себе нормальную косметику и три новых платья — красное, синее и жёлтое, яркие, радостные. Отрастила чёлку. Познакомилась с соседкой снизу — оказалось, она преподаватель йоги и пригласила меня на занятия.
На работе меня будто подменили. Я перестала делать чужую работу, научилась говорить «нет», отстаивала свои идеи на совещаниях. Виктор Семёнович поначалу недоумевал, но потом привык и даже стал чаще спрашивать моё мнение.
С мамой мы созванивались каждый день, но уже не ругались. Я приезжала к ней по воскресеньям, мы пили чай, разговаривали. Постепенно она начала принимать мою новую жизнь, хотя иногда всё равно не удерживалась от колкостей.
— Ну как ты там, одна-одинёшенька? — спросила она как-то.
— Хорошо, мам. Правда, хорошо.
— А личная жизнь? Так и будешь одна?
— Не знаю, — честно призналась я. — Но если и буду одна — это будет мой выбор. А не потому, что кто-то за меня решил, кто мне подходит, а кто нет.
Мама промолчала, но я видела, что она задумалась.
Однажды на курсах рисования я познакомилась с Игорем. Он сидел за соседним мольбертом и рисовал закат. У него плохо получалось — краски смешались в грязное пятно.
— Не выходит, — вздохнул он.
— А вы попробуйте вот так, — я показала, как правильно смешивать оттенки.
— Спасибо! — он улыбнулся. — Вы профессионал?
— Нет. Просто раньше рисовала много.
— А потом перестали?
— Да. Решила, что это несерьёзно.
— Чья была идея? Ваша?
— Нет, — призналась я.
После занятий мы разговорились. Игорь оказался архитектором, недавно переехал в наш город из Петербурга. Разведён, детей нет, снимает квартиру неподалёку.
— Хотите кофе? — предложил он.
Раньше я бы сказала, что мне надо спешить, что поздно, что мама волнуется. Но теперь...
— Да, — улыбнулась я. — Хочу.
Мы пили кофе в маленьком уютном кафе, разговаривали о рисовании, архитектуре, жизни. Игорь рассказывал смешные истории про своих заказчиков, я — про свою работу. Я смеялась, и мне было легко и хорошо.
— Знаете, — сказал он, когда мы прощались у метро, — вы очень интересный человек. Можно... как-нибудь ещё увидеться? Не на курсах, а просто так.
— Можно, — сказала я и не покраснела, не испугалась, не начала судорожно придумывать отговорки.
Мы встречались ещё несколько раз. Гуляли по городу, ходили в музеи, смотрели кино. Игорь не пытался меня изменить, не указывал, что мне носить или как себя вести. Он просто принимал меня такой, какая я есть.
— Ты очень изменилась, — сказала Марина как-то за обедом. — Прямо светишься!
— Правда? — я улыбнулась.
— Да! И знаешь, Виктор Семёнович всем говорит, что ты наш лучший сотрудник. Говорит, не знает, как раньше без тебя справлялись.
Я усмехнулась. Раньше меня тоже не замечали — потому что я сама позволяла себя не замечать.
В воскресенье я привела Игоря к маме. Ужасно волновалась — вдруг она начнёт при нём критиковать, делать замечания?
Но мама повела себя на удивление спокойно. Накрыла стол, расспросила Игоря о работе, о семье. Потом отозвала меня на кухню.
— Нормальный мужик, — сказала она. — Похож на твоего отца.
Я даже растерялась от такой похвалы.
— Только ты смотри, не торопись, — добавила мама. — Узнай его получше сначала.
— Мам, я не тороплюсь, — улыбнулась я. — Впервые в жизни я делаю всё в своём темпе.
Мы обнялись, и я почувствовала, что мама наконец приняла мою новую жизнь.
Прошло полгода с того дня, когда я впервые надела красное платье и сказала «нет». Полгода новой жизни — моей жизни, не чужой, не придуманной кем-то другим.
Я стояла у окна своей квартиры, пила утренний кофе и смотрела на город. Игорь спал в спальне — он остался вчера, впервые. Мы не торопились, не строили планов, просто были вместе, и мне было хорошо.
На подоконнике стоял мой первый законченный рисунок с курсов — пейзаж, морской закат. Не идеальный, но мой.
Телефон завибрировал — сообщение от мамы. "Приезжай сегодня к обеду, буду борщ варить. И Игоря бери, если хочет".
Я улыбнулась и написала: "Спасибо, мам. Приедем".
За окном начинался новый день. Мой день. Моя жизнь.
И я больше не искала ничьего одобрения — только своего собственного.