Алексей открыл глаза. Белое. Всюду белое — потолок, стены, простыни. Запах лекарств и хлорки врывался в ноздри, щекотал горло, заставлял морщиться. Больница. Это слово отдавалось в голове эхом, словно его произнесли в пустом соборе.
— Дыши, — голос медсестры был резким, деловитым, лишённым сантиментов. Она прижала холодный стетоскоп к его груди, и Лёха вздрогнул от прикосновения металла к разгорячённой коже. — Дыши, говорю. Глубже. Ещё раз.
Он послушно втянул воздух — холодный, стерильный, чужой. Не такой, каким был там, наверху, где разреженный горный воздух обжигал лёгкие ледяным пламенем, где каждый вдох давался с трудом, а выдох превращался в облачко пара, мгновенно рассеивавшееся в пронзительной синеве неба. Не такой, каким был в ту последнюю ночь, когда метель настигла его посреди склона, и он лежал в снегу, медленно превращаясь в ледяную статую.
— Молодец, — кивнула медсестра и отошла к столику, делая какие-то пометки в карте. Её шаги по линолеуму звучали отчётливо, почти барабанно. — Повезло тебе, парень. Если бы ещё полчаса...
Она не договорила, но и не нужно было. Лёха знал, что значит "ещё полчаса". Знал цену каждой минуте, проведённой в том белом аду наверху, где время текло иначе — медленно, вязко, как холодный мёд.
Он закрыл глаза. "Дыши", — эхом отозвалось в голове, но уже другим голосом. Тёплым, смеющимся, родным. Голосом, которого он не слышал десять лет. Голосом Кати.
*
### Три недели назад
Автобус притормозил у деревянных ворот с выцветшей вывеской "Альплагерь Эльбрус". Краска на буквах облупилась, дерево потемнело от времени и непогоды, но надпись всё ещё читалась. Лёха вышел последним, волоча за собой тяжёлый рюкзак, набитый экипировкой и провиантом.
Июльское солнце било в глаза нещадно, заливая всё вокруг золотистым светом, но он не щурился — просто смотрел прямо перед собой, на белую шапку горы вдалеке. Эльбрус возвышался над долиной величественно и безмолвно, его двуглавая вершина упиралась в небо, словно две огромные клыка, готовые разорвать лазурную ткань. Снег на склонах сверкал в солнечных лучах так ярко, что казалось — гора светится изнутри каким-то холодным, неземным светом.
— Ого, какой суровый, — протянула девушка в ярко-розовой куртке, поправляя солнечные очки. Её голос звенел, как колокольчик, лёгкий и беззаботный. — Новенький, да?
Лёха кивнул, не глядя на неё, и пошёл к регистрации.
— Валь, гляди, какой красавчик приехал, — донеслось сзади. — Весь такой брутальный, загадочный.
— Угрюмый какой-то, — отозвалась её подруга, девушка с короткой стрижкой и рюкзаком, увешанным значками. — Наверное, девушка бросила.
Лёха стиснул зубы так сильно, что скулы заныли. Если бы они знали. Если бы хоть кто-то знал, что он нёс с собой все эти годы — этот груз вины, тяжёлый как чугунная гиря, впивавшийся в душу острыми когтями.
В домике пахло сосной и старым деревом. Он получил ключ от администратора, поднялся на второй этаж и распаковал вещи, раскладывая их методично, почти механически.
В рюкзаке, между свитерами и термобельём, лежала фотография — старая, потёртая по краям, с выцветшими красками. Девушка с тёмными волосами до плеч, смеющаяся, в белой футболке. Её глаза — карие, живые, полные света — смотрели прямо в объектив, словно прямо на него. Катя. Его Катя.
Он провёл пальцем по её лицу на фотографии, словно пытаясь прикоснуться к ней по-настоящему, почувствовать тепло её кожи, услышать её смех. Но под пальцами была только холодная глянцевая бумага.
*
Акклиматизация началась на следующий день. Инструктор, жилистый мужчина лет сорока с обветренным лицом и прищуром опытного альпиниста, собрал группу у флагштока. Его голос был хриплым, словно просмолённым ветрами и высотой.
— Меня зовут Сергей Викторович. Буду вашим проводником. Эльбрус — гора серьёзная, шутки с ней плохи. Каждый год здесь гибнут люди — опытные, подготовленные, сильные. Гора не прощает ошибок. Слушаете меня внимательно, выполняете все указания. Вопросы?
Повисла тишина. Кто-то нервно рассмеялся, кто-то сглотнул. Лёша стоял сзади, сунув руки в карманы. Его взгляд был устремлён куда-то далеко, за горы, туда, где небо сливалось с землёй в одну бесконечную белизну.
Первые дни прошли в тренировках и коротких выходах на высоту. Они учились правильно дышать в разреженном воздухе, ходить по снегу и льду, пользоваться страховкой. Группа быстро сбилась в компанию — вечерами сидели у костра, пели песни под гитару, делились историями о том, кто зачем сюда приехал.
Лёха держался особняком, отвечал односложно, уходил рано. Он не хотел говорить, не мог. Слова застревали в горле, давились невысказанной болью.
— Алексей, присоединяйся, — позвала его однажды Настя, девушка в розовой куртке, протягивая кружку с чаем. — У нас тут весело, правда.
— Спасибо, устал, — буркнул он и скрылся в домике.
— Странный он какой-то, — пожала плечами Настя, глядя ему вслед. — Симпатичный, а как чурбан. Ни с кем не общается.
*
Ночью Алексей не спал. Он лежал на узкой койке, смотрел в потолок, где играли тени от лунного света, пробивавшегося сквозь щели в шторах, и перед глазами всплывали картинки прошлого — яркие, резкие, больные, словно осколки разбитого зеркала, каждый из которых ранил до крови.
Девятый класс. Школьный двор, залитый весенним солнцем. Он стоит с пацанами, когда мимо проходит Катя Самойлова — отличница, красавица, недотрога. Всегда аккуратная, волосы заплетены в косу, форма выглажена.
— Эй, Самойлова, — окликнул он тогда. — Куда торопишься?
Она даже не обернулась.
— Гордая больно, — усмехнулся Витёк, его лучший друг, сплёвывая на землю. — Из богатой семьи, нам не ровня. Папа директор завода, мама в банке. А мы что? Никто.
Лёха тогда только плечами пожал, но что-то внутри кольнуло — остро, больно, неожиданно. И он не мог перестать на неё смотреть.
А потом случилось то, что всё изменило. В один из тёплых майских вечеров, он шёл домой через парк и увидел её — Катю. Она стояла у скамейки, а трое парней из соседней школы окружили её, смеялись, один дёргал за рюкзак, другой пытался вырвать телефон.
— Отдай телефон, принцесса, — говорил рыжий парень с наглой ухмылкой на лице. — Не жалко же. У тебя папа новый купит.
— Отпустите меня, — Катя пыталась вырваться, её голос дрожал, глаза блестели от сдерживаемых слёз. — Пожалуйста, отпустите.
Лёха не раздумывал. Что-то внутри него щёлкнуло, взорвалось, выплеснулось наружу. Он рванул вперёд, оттолкнул рыжего так сильно, что тот отлетел на пару метров, и встал между ним и Катей.
— Проблемы какие-то? — спросил он тихо, но в голосе звучала угроза, плохо скрытая ярость.
Рыжий прищурился, потёр ушибленное плечо, потом узнал Лёху.
— А, Кравцов. Ну-ну. Думаешь, справишься с нами втроём?
— Попробуй, узнаешь, — Лёха сжал кулаки.
Драка была короткой и жёсткой. Лёша получил пару ударов — один в скулу, другой в рёбра, но отправил рыжего в нокаут, а двое других сбежали, увидев, что дело принимает серьёзный оборот. Он обернулся к Кате, тяжело дыша, вытирая кровь с разбитой губы. У неё дрожали руки, глаза были полны слёз, которые она пыталась сдержать.
— Ты... спасибо, — выдохнула она, и в её голосе была такая благодарность, такая искренность, что что-то внутри Лёхи перевернулось. — Спасибо тебе.
— Пойдём, провожу, — сказал он, подняв её рюкзак.
Так всё и началось.
*
Они встречались тайно. Катя боялась, что родители узнают — они никогда бы не одобрили Лёху. Он был не из их круга, не из их мира. "Не подходит нам", — сказала бы мать. "Никаких перспектив", — добавил бы отец.
Но Лёша старался. Впервые в жизни старался по-настоящему — ходил на все уроки, даже на алгебру, которую ненавидел всей душой, перестал драться, хотя кулаки чесались при виде некоторых рож, даже оценки начал исправлять. Ради неё. Только ради неё.
Перед выпускным он подарил ей фонендоскоп. Купил на все деньги, что накопил, работая грузчиком на складе по выходным. Настоящий, профессиональный, в красивом футляре. Катя была в восторге — схватила его, приложила к груди Лёхи, засмеялась так искренне, что у него сердце сжалось от счастья.
— Дыши, — скомандовала она шутливо, делая серьёзное лицо, как настоящий доктор. — Ну же, пациент, дыши.
Он задержал дыхание нарочно, глядя на неё с усмешкой.
— Эй, я же сказала дыши! — возмутилась она, нахмурившись. — Пациент, вы меня не слушаетесь.
— Дышать рядом с тобой тяжело, — пробормотал он, чувствуя, как краснеет. — Сердце бешено колотится, будто после марафона.
Катя покраснела ещё сильнее и ударила его по плечу.
— Глупый, — но она улыбалась, и её глаза светились.
*
Выпускной прошёл как в тумане. Лёха танцевал с Катей под медленную музыку, держал её за руку, чувствовал её тепло, аромат её духов — что-то цветочное, лёгкое, весеннее. Смотрел, как она смеётся, общается с одноклассницами, принимает поздравления, и думал, что так будет всегда. Они вместе. Навсегда.
А потом её отец попросил его зайти.
Михаил Александрович Самойлов был человеком солидным — директор завода, большой дом на окраине города, две машины, дорогой костюм. Он встретил Лёху в кабинете, налил чай в тонкие фарфоровые чашки, сел напротив в массивном кожаном кресле.
— Алексей, я знаю, вы встречаетесь с моей дочерью, — сказал он спокойно, но в голосе сквозила сталь.
Лёха замер, чашка дрогнула в его руках, но он кивнул. Скрывать было бессмысленно.
— Я вижу, ты неплохой парень, — продолжал Михаил Александрович, разглядывая Лёху оценивающим взглядом. — Но давай начистоту. Что ты можешь ей дать?
— Я... — Лёха сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает. — Я люблю её. Очень.
— Любовь — это прекрасно, — кивнул Михаил Александрович, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Но, к сожалению, недостаточно. Катя поступает в медицинский. Шесть лет учёбы, практика, стажировка, клиническая ординатура. Ей нужна поддержка, стабильность, уверенность в завтрашнем дне. А что у тебя? Аттестат с тройками? Никакой профессии? Никаких перспектив?
— Я... найду работу, — Лёха стиснул зубы. — Буду зарабатывать. Обеспечу её.
— Где? На стройке? — Михаил Александрович покачал головой, и его лицо стало жёстче. — Алексей, пойми правильно. Я не хочу тебя обидеть. Но ты ей не пара. Не сейчас. Может, когда-нибудь потом, если что-то из себя сделаешь, станешь кем-то. А пока... отпусти её. Дай ей шанс на нормальную жизнь. Не тяни её на дно.
Лёша вышел из того дома с пустотой внутри, словно кто-то вырезал из его груди сердце и унёс с собой. Весь следующий день он думал, метался, ходил кругами по своей комнате, а потом понял — Михаил Александрович прав.
Он ничего не может ей дать. Только потянет на дно. Только разрушит её будущее. Только сломает её мечты.
Вечером он встретился с Катей в последний раз. На их крыше, под звёздами, которые в тот вечер казались особенно яркими и холодными. Сказал, что всё кончено. Что больше не любит. Что ей пора жить своей жизнью, строить свою карьеру, забыть про него.
Она плакала, умоляла объяснить, что случилось, хватала его за руки, смотрела в глаза, но он молчал. Просто развернулся и ушёл, не оборачиваясь, хотя каждый шаг давался как нож в спину.
На следующий день уехал на заработки — сначала на Север, в Воркуту, где зимы длились по восемь месяцев, а мороз за пятьдесят был нормой, потом на Камчатку. Работал вахтовым, строителем, прорабом. Звонки от неё не брал, письма не читал, хотя сердце разрывалось каждый раз, когда видел её имя на экране. Со временем они прекратились.
А он работал. Вкалывал как проклятый, по шестнадцать часов в сутки, без выходных и праздников. Копил деньги, откладывал каждую копейку, покупал квартиру в Москве, потом машину, потом ещё одну квартиру для сдачи. Становился тем, кем мог гордиться. Успешным. Обеспеченным. Самодостаточным.
Но счастья не было. Пустота внутри только росла.
*
Лёха вернулся в родной город только через десять лет. Мать постарела, седые волосы, усталые глаза, сгорбленная спина. Они сидели на кухне, пили чай из старых чашек с выцветшими розочками, и мать всё пыталась накормить его пирогами.
— Мам, а как там... Катя Самойлова? — спросил он как бы между прочим, помешивая сахар в чае и не глядя матери в глаза.
Мать помолчала, поставила чашку на стол, потом тяжело вздохнула.
— Лёш, она... погибла. Года три назад.
Сердце ухнуло вниз, словно провалилось в бездну. Пол под ногами качнулся, стены поплыли.
— Как? — голос прозвучал чужим, хриплым, ломким.
— На Эльбрусе, — мать не смотрела на него, крутила в руках край скатерти. — Поехала с группой, восхождение совершать. Любила она горы, всё туда рвалась. Не вернулась.
Он сидел неподвижно. Катя. Его Катя. Той Кати больше нет. Её нет. Никогда не будет.
Лёха встал, чуть не опрокинув стул, и вышел во двор. Стоял долго у забора, глядя в небо, затянутое серыми облаками, и внутри всё сжималось в тугой, раскалённый комок боли, вины, отчаяния.
"Прости", — прошептал он в пустоту. "Прости меня".
*
Восхождение
Восхождение началось рано утром. Группа двинулась по заснеженному склону гуськом, шаг за шагом углубляясь в царство снега и льда.
Лёха шёл молча, смотрел под ноги на утоптанную тропу, слушал собственное дыхание — сначала ровное, потом всё более учащённое, всё более напряжённое. Воздух становился разреженным, лёгкие работали на пределе, каждый вдох давался с трудом.
Они поднимались несколько часов. Высота давила на виски, холод пробирал даже через всю экипировку. Лёха поднял глаза на вершину. Ещё далеко, но уже близко. Где-то там, выше, среди снегов и скал, осталась Катя. Её последний вздох, её последние шаги, её последняя мысль.
Они забрались наверх к обеду. Вершина встретила их пронзительным ветром и ослепительным солнцем, отражавшимся от снега так, что глаза слезились даже под тёмными очками. Группа делала фотографии, обнималась, кричала что-то радостное в разреженный воздух. Кто-то плакал от счастья.
Лёха стоял в стороне, глядя на бескрайние просторы. Где-то там, внизу, был город, его прошлое, его несбывшееся будущее. А здесь, на этой вершине, когда-то стояла она. Смотрела на тот же мир. Дышала этим же воздухом.
— Время спускаться, — скомандовал Сергей Викторович, проверяя снаряжение. — Спуск опаснее подъёма. Не расслабляться.
Начали спускаться около двух. Погода менялась стремительно — характер гор непредсказуем, капризен, жесток. Сначала набежали облака, потом началась лёгкая пороша, потом снегопад усилился. Видимость падала с каждой минутой.
— Держаться вместе! — кричал инструктор сквозь вой ветра. — Не отставать!
Но Лёха отстал. Он споткнулся, упал, а когда поднял голову — впереди была белая мгла. Ни людей, ни следов, ни тропы. Снег стирал всё мгновенно, словно природа специально прятала путь назад.
— Эй! — крикнул он.
Ветер унёс его голос, разорвал на части, растворил в белом шуме. Никто не ответил.
Лёха пошёл вперёд наугад, туда, где, как ему казалось, должна была быть группа. Шаг, другой, третий. Снег хлестал в лицо, забивался под воротник, проникал под перчатки. Холод становился всё злее, всё настойчивее.
Он шёл час, может два — время перестало существовать в этом белом аду. Силы таяли. Ноги подкашивались, лёгкие горели от напряжения, кислорода катастрофически не хватало.
"Надо остановиться, — мелькнула мысль. — Надо переждать".
Но останавливаться на морозе в сорок градусов при таком ветре — смертельно опасно. Замёрзнешь за считанные минуты.
Лёха упал. Просто подкосились ноги, и он рухнул в снег лицом вниз. Попытался подняться — руки не слушались, тело налилось свинцовой тяжестью.
"Встань, — приказал он себе. — Вставай!"
Но тело не повиновалось. Лёха перевернулся на спину, глядя в серое небо, из которого сыпались миллионы снежинок. Мороз проникал глубже, оцепенение ползло от пальцев ног вверх, по икрам, по бёдрам. Не больно. Даже приятно — тепло какое-то странное, обманчивое.
"Так вот как это бывает, — подумал он отстранённо. — Так просто".
Дыхание замедлилось. Вдох — долгая пауза — выдох — ещё дольше пауза. Веки наливались свинцом, глаза закрывались сами собой.
Сквозь пелену забытья вдруг проступил силуэт. Девушка в белой куртке, с косой через плечо. Катя. Она стояла над ним, смотрела сверху вниз, и в её глазах была такая строгость, такая требовательность, что сердце вдруг кольнуло.
— Дыши, — сказала она тихо, но властно. — Ну же, пациент, дыши.
Он попытался улыбнуться.
— Устал, — прошептал он в пустоту. — Так устал.
— Дыши! — повторила она громче, и голос её стал резче, злее. — Я сказала дыши!
Лёха вдохнул. Неглубоко, с трудом, но вдохнул. Воздух обжёг лёгкие, словно ледяной кинжал пронзил изнутри.
— Ещё, — скомандовала Катя, склоняясь ближе. — Давай, Лёха, дыши. За меня. За нас. Дыши.
Он вдохнул ещё раз. Глубже. Кислород поступил в кровь, сердце забилось чаще, сильнее. Оцепенение отступило на миллиметр, но этого хватило, чтобы шевельнуть пальцами.
— Молодец, — Катя улыбнулась, и эта улыбка была такой настоящей, такой живой, что хотелось плакать. — А теперь вставай. Вставай и ползи.
— Куда? — прохрипел он. — Не вижу ничего.
— Вперёд, — сказала она просто. — Всегда вперёд.
Видение растаяло. Вокруг снова была белая мгла, вой ветра, снег, холод. Но что-то внутри изменилось. Воля вернулась — крошечная, хрупкая, но живая.
Лёха перевернулся на живот. Пополз. Локоть, колено, локоть, колено. Медленно, мучительно, через боль, через холод, через отчаяние. Метр за метром, сантиметр за сантиметром.
Время перестало существовать. Было только движение. Ползти. Дышать. Ползти. Дышать.
Голоса донеслись откуда-то сбоку — сначала неясные, размытые, потом всё отчётливее.
— Здесь! Здесь кто-то!
Яркий свет фонаря ударил в глаза. Лёха зажмурился.
— Живой! — крикнул кто-то. — Быстро, несите носилки!
Его подняли, укутали в термоодеяло, понесли вниз. Лёха смотрел в небо, где снег уже кончался, и сквозь разрывы облаков проглядывали звёзды. Холодные, далёкие, безразличные.
"Спасибо", — прошептал он беззвучно.
*
Через месяц Лёха вернулся в Москву. Жизнь продолжалась. Он работал, учился. Встречался с женщинами, но серьёзных отношений не заводил — ещё не время. Может, когда-нибудь. Может, никогда.
Но каждое утро, просыпаясь, Лёха вспоминал Катины слова.
"Дыши".
И он дышал. Глубоко, полной грудью, жадно. За себя. За неё. За них обоих.
Подпишитесь! Вас ждут реальные герои!