Ольга Эльдаровна Рязанова пишет:
«Папе исполнилось бы 98. На протяжении всей моей жизни он был мне тылом, каменной стеной, надежной страховкой. Он был идеалом мужчины, воплощением лучших мужских качеств - человеком слова и дела, который никогда не подведет, всегда выполнит то, что обещал, на которого можно положиться. Он обладал неуемной энергией, потрясающей работоспособностью, целеустремленностью и чувством ответственности. Терпеть не мог необязательности, расхлябанности, никогда и никуда не опаздывал и приучил к этому меня. Если он ставил перед собой цель, он делал все для ее достижения, это касалось не только работы, но и бытовых дел.
Папу называли «безотказником». Он очень многое делал для друзей, знакомых и знакомых знакомых – ходил в кабинеты к начальникам, «торговал лицом», чтобы помочь с квартирой, больницей, установкой телефона, устройством на работу, лекарствами, похоронами, местом на кладбище. У него было много друзей, и он умел дружить.
Несмотря на многообразную творческую деятельность и постоянную занятость, он был очень семейным, домашним человеком. Папа вообще по своей натуре был строитель. Он все время что-то строил: дом, гараж, баню, пристройку, беседку, забор, потом перестраивал, ремонтировал, любил украшать интерьеры, для него очень был важен домашний уют. Он терпеть не мог неполадок в доме, перегоревших лампочек или остановившихся часов. Лампочка или батарейка должны были быть заменены как можно скорее.
Я всегда чувствовала папину любовь и заботу. Детские книги он начал покупать, когда меня не было даже в проекте. Он много мной занимался, возил в путешествия, мы ходили на каток, на лыжах, за грибами, в музеи, в театры, в Дом кино. Когда знакомил меня с кем-нибудь, говорил: «Вот мое лучшее произведение». А вообще всю жизнь называл меня «ребенок» и «малыш». Когда в 14 лет во время застолья я изъявила желание выпить водки, налил мне, несмотря на мамины протесты, и сказал: «Пусть лучше пьет дома, а не в подворотне».
А когда началась вереница сменяющих друг друга бойфрендов, ни разу не высказал своего негатива, хотя, как я подозреваю, не всё ему нравилось. Но никогда не прессовал меня, не контролировал, не давил своим авторитетом, ничего не запрещал. А какие фантастические подарки он дарил!
Когда я рожала Митьку, а дело было ночью, он каждые 15 минут звонил в родильное отделение. И как только все закончилось, меня первым делом подвезли на каталке к телефону со словами: «Позвони папе, а то он совсем извелся».
Не все, конечно, было благостно. Крайне редко, но случались терки с взаимными наездами. Не без этого. Дети часто относятся к родителям эгоистично, потребительски. Кровь я ему, конечно, попортила. Но все спускалось на тормозах, и уже на следующий день мы общались, как ни в чем не бывало.
Папа прожил долгую и счастливую жизнь, творческую и личную, хотя она и шла по синусоиде. Был и сногсшибательный успех, и неудачи, и нереализованные проекты, похвалы критиков и разносы в пух и прах. Он очень много успел сделать: фильмы, книги, пьесы, телепередачи, киноклуб «Эльдар». «В личной жизни мне очень повезло, - говорил он. – У меня было три жены, и все очень хорошие».
К счастью, никто не может сказать о моем папе расхожую фразу: "Он испортил себе некролог". Он оставил мне в наследство свою безукоризненную репутацию, и я это очень ценю. Что же касается наследства материального, то он был настолько мудр, что распределил все между своими близкими людьми еще при жизни. Он все предусмотрел и обо всех позаботился».
Позвольте мне натянуть нить на безыгольный узел и пронзить её — ведь речь пойдёт о мастере, который шил нам жизнь не иглой, а киноплёнкой. Эльдар Рязанов... имя это — как заляпанный снегом витраж в «Жестоком романсе», сквозь который мы видим не того, кто есть, а того, кого ждём».
Чем он плох? — Спросите вы, и я услышу в этом вопросе шелест недописанного сценария.
Он плох — как плох врач, который ставит диагноз «счастье» в стране, где болеют все, но никто не верит в лечение.
1. Он создал иллюзию, что советский человек — романтик. Он взял нас — затравленных, уставших, стоящих в очередях за бананами — и сказал: «Смотрите! Ваша жизнь — это не быт, это — поэзия униформы! Ваш начальник — не тиран, а недотепа в «Служебном романе». Ваша любовь — не пошлый роман, а трагедия Ларисы в дождь». Он подменил нашу реальность — её гнетущую, серую плоть — изящным миражом. И мы поверили. Мы перестали бороться с абсурдом, потому что научились им умиляться. Это была смерть через эстетизацию.
2. Он заморозил время. Его мир — это вечный карнавал, где Новый год наступает в «Иронии судьбы», а осень длится ровно столько, сколько длится «Гараж». Он остановил для нас часы, подарил вечную ночь с мандаринами и шампанским. Но, выйдя из кинотеатра, мы обнаруживали, что время ушло вперёд, а мы остались — с его старомодными шутками, с его верой в то, что всё обойдётся «благополучным концом с мелодраматическим оттенком». Он сделал нас ностальгиками по тому, чего не было.
3. Он разучил нас злиться. Его сатира — это не яд, а подсахаренный цианид. Чиновник у него — милый чудак («Берегись автомобиля»). Система — набор досадных недоразумений. Всё можно решить шуткой, вздохом, песней. Где в его фильмах — боль настоящей ломки? Где крик? Где скелет в шифоньере советской квартиры? Его камера — это взгляд человека, который уже смирился, но хочет сделать своё смирение — красивым.
Чем он хорош? — А вот это и есть самый мучительный его вопрос.
Он хорош — как хорош единственный луч в комнате, где заперты все мы.
1. Он дал нам язык для чувств, которых мы стеснялись. В стране, где любовь была «пережитком», а искренность — «психологической неустойчивостью», его герои плакали, ревновали, пели под гитару и падали в сугробы. Он легализовал эмоцию. Он сказал: «Ваша тоска — не блажь. Ваше одиночество — не позор. Это и есть — материал высокой комедии и подлинной драмы».
2. Он создал мифологию повседневности. Он взял коммунальную квартиру, институтскую лабораторию, загородный гараж — и превратил их в пространство мифа. Теперь мы не могли смотреть на картошку без «Осеннего марафона», на телефонный аппарат — без «Зигзага удачи». Он освятил наш быт, подарил ему — величие. Он доказал, что трагедия разворачивается не в Кремле, а на кухне, а комедия — не в цирке, а в очереди за туалетной бумагой.
3. Он был последним романтиком советского кинематографа. В его мире — при всей её иронии — всегда была вера. Вера в то, что женщина может растаять от слов («О бедном гусаре замолвите слово»). Что дружба — сильнее денег («Гараж»). Что несправедливость можно победить — не революцией, а человечностью. Это была прекрасная, страшная, необходимая ложь. Ложь, которая помогала жить.