Глава ✓262
Начало
Продолжение
За весь март и апрель 1817 года в Мобёже едва ли набралось пяток дней без дождя.
Ночью порой подмораживало и раннее утро частенько будило горожан стуком то ли мокрого снега, то ли града по крышам домов, выложенным черепицей. Ручьи грязной воды несли в Самбру нечистоты и мусор, скопившийся в закоулках и двориках, и городок хорошел на глазах с каждым днём.
Но нерадостными были лица местных жителей, кутаясь в тяжелые плащи, с опаской поглядывали они на хмурые небеса. Обычная для апреля в северной Франции погода - тёплая сырь да хмарь, а вот что будет в мае? Обычно солнечный и тёплый, когда даже ночью редко столбик термометра опускается ниже +15 градусов по Цельсию, а хмурые дни можно по пальцам одной руки пересчитать, позабылись за катаклизмами погодными последних трёх лет. То град побьёт цветущий виноград и персиковые деревья, то заморозок скуёт ростки кукурузы или сорго. Те, кто картофелем промышляет рискуют чуть меньше - закопаны корнеплоды, не так легко до них холоду пробраться, а ещё для тепла под клубни соломы с песком и золой накидают - и с урожаем! Но благоденственнее тем, кто торгует - посто́й русской армии буквально спасал приграничные с Бельгией территории и их жителей. Поставки зерна, круп, муки, овощей и мяса обогатили многих.
Особым спросом среди офицеров и простых солдат, казаков и даже башкир пользовалась рыба: солёная, вяленая, маринованная и свежая рыбка при обилии постных дней и строгостями православного вероисповедания становилась продуктом первой необходимости. Обилие видов супов и пирогов, способов приготовления и подачи морской и речной рыбёшки изумляли французских гурманов.
Они даже не догадывались, что в города, удалённые от моря на телегах в бочках доставляют и рыбку и устриц с мидиями в совершенно живом виде.
Проводники тишком от пограничников и таможенников водили караваны русских контрабандистов, перевозивших на родину вина, ткани, фарфор и прочие предметы искусства, которые оказались не так уж драгоценны, когда в желудке пусто.
Бесконечный перестук дождя за окном и низкие серые тучи всё гдубже погружали Марью Яковлевну Арендт в тоску и печаль и казалось, что ничто уде не способно пробудить тот задор, гнев, весёлость, язвительность и общее непередаваемое сиянье, что когда-то так привлекло в ней её Нико́лушку. Она просто жила, погасшая и безучастная ко всему. До того самого момента, когда Дениз...
Обычный серый апрельский день угас, Дениз в кухне заканчивала приготовление обеда, сервировать стол она начнёт, едва господин Арендт вернётся со службы. Порой он задерживался допоздна, но госпожа к блюдам без мужа не прикасалась, просто сидела перед тарелкой с остывшей едой, и Николай Фёдорович без повода старался в госпитале не оставаться. Но в этот раз прибыл боец с сильным ожогом на лице и пальцах - вспыхнул порох при заряжании на стрельбах и в этот вечер хирург обрабатывал ожоги и пришивал полуоторванные пальцы.
В кухне маленького особняка горел свет, но в верхних тёмных этажах едва мерцало пламя в каминах, и воришка решил, что дом пуст - мало ли куда подевалась хозяйка, раньше исправно кормившая бедняков в квартале? В доме доктора наверняка есть, чем поживиться, а уж у русских денег и еды всегда вдоволь. И он забрался на крышу, а потом проскользнул на балкончик мезонина.
Отжать дверную створку ножом - пара пустяков, а вот чего он не ожидал, так это того, что в кресле перед едва горящим камином окажется высокая и худая женщина.
Всё смешалось: Маша едва повернула голову на неожиданный резкий скрип высокого и узкого французского окна - балконной двери и встала из кресла, чтобы поприветствовать гостя. И в этот самы момент открылась дверь с чёрной лестницы - Дениз принесла своей госпоже чашку чая и тарелочку с так любимыми мадам горячими оладьями. Три голоса прозаучали одновременно: "Чем обязана, сударь?", "О! Мадам, это грабитель!?", "Меrde".
Зазвенела, разбиваясь, чашка, кипяток из чайника попал на ногу бандита, тот рванул к даме, на шее и платье которой сияли камни в украшениях - хоть что-то урвать перед тем, как сбежать, сама Маша бесстрашно шагнула вперёд, чтобы сделать хоть что-то. Дениз метнулась между ними, она одна понимала, что в руке у вора блестел нож.
Бедняга Пьер всего-то хотел отмахнуться от девушки, метнувшийся к нему и державшей в руках даже на вид увесистый металлический поднос. Увы он совсем забыл, что держит в пальцах нож, которым только что вскрыл окно. Серебряной рыбкой в ночи мелькнуло лезвие, и тёмная кровь алым плащом окутала девушку, которая стала медленно заваливаться назад, прямо на свою хозяйку.
Действуя на рефлексах, Маша подхватила соскальзывающее вниз тело Дениз, и вместе с нею опустилась на ковёр. Растерявшийся Пьер, не знающий что ему делать: просто убежать или предварительно сорвать шеи госпожи драгоценность, автоматически шагнул вперёд, да наступил на осколки чашки. Черепок, скрипнув по лакированному полу, опрокинул бедолагу, и тот с грохотом ударился затылком об пол.
Не больше трёх секунд миновало, а как изменилась диспозиция: всё та же тишина, всё та же темнота, и так же потрескивают в камине сгорающие дрова. У ошеломлённой Марии Яковлевны на руках истекает кровью девушка-служанка, а рядом - только руку протяни - безмолвный грудой лежит человек, который явно планировал её убить или ограбить, и только почти убил юное несчастное создание.
Быть женой хирурга и ничего не слышать о методах и методиках оказания первой помощи? Так не бывает, даже если на дворе просвещённый 19 век. Удар пришелся в левую верхнюю часть руки девушки, точнее рассмотреть невозможно: слишком темно и ткань длинного рукава платья мешает. На секунду выпустив из рук Дениз, Маша напрочь оторвала рукав по разрезу и тут же перетянула обрывком ткани руку выше длинного и глубокого пореза.
Кровь, хлеставшая из раны потоком, почти остановилась, но времени на размышления и истерику не оставалось. Схватив перепачканными в крови руками злосчастное кресло, Мария Яковлевна буквально пригвоздила им к полу незадачливого Пьера.
Свечи из отличного воска, предназначенные для долгих дворянских посиделок и хранившиеся в хозяйском шкафу она расставила рядом с телом девушки, находившейся в глубоком обмороке. Бутыль спирта, иглы и шёлковые нитки, чашки, миска и отличные батистовые платки. Руки дрожат, страшно? Плакать будем после.
- Господи, твоя воля! Помоги мне, если больше некому, - размашисто перекрестившись, Марья Яковлевна Арендт, стоя на коленях на полу у тела Дениз, зажгла все свечи, как следует вымыла в спирте собственные руки, протерла кожу девушки возле разреза, бросила в чашку со спиртом изогнутые вышивальные иглы со вдетыми шелковыми нитками, и только тогда позволила себе рассмотреть рану.
Чистый, ровный прямой разрез, видны слои кожи, тканей и почти перерубленные сосуды.
- Маша, волосы. Они не должны попасть в рану, - она и не слышала, как и когда в комнату зашёл супруг. - Тебе всё сейчас придется делать самой, я буду подсказывать, пока не обработаю руки.
Пока муж раздевался до рубашки, Маша очистила раневое поле, осушила рану и приготовилась исполнять его приказания. Перевязать артерию выше и ниже рассечения, зашить края раны и наложить тугую повязку - это только звучит быстро, а на деле не менее получаса прошло.
Через час жандармы, вызванные на место преступления, с ужасом и благоговением взирали на благородную даму, перемазанную в засохшей уже крови, и рыдавшую в три ручья в объятиях полуодетого мужа, бледную мадемуазель - служанку с перебинтованной от плеча до локтя рукой, лежащую на хозяйской перине, и знаменитого доктора в белоснежной рубашке. Однако лужа крови на полу красночюречиво говорила сама за себя.
Более всего озадачил их щуплый воришка, на котором стояло тяжёлое кресло, буквально обездвижив его. Невозможно было поверить,что подняла кресло вот это хрупкая мадам - его с трудом поднял на уровень пояса крепкий мужчина, освобождая шею разбойника от придавившей спинки. Впрочем, кто в них разберётся, в этих ненормальных русских?
Продолжение следует ..
Перевод надёжнее донатов Дзеновских, карта Сбера 2202 2069 0751 7861