Хмурое, промозглое небо нависало над городком свинцовым саваном, а бесконечный дождь отбивал по крышам и мостовой унылую, похоронную дрожь. В этот час тоски и одиночества по промокшему асфальту одной из захолустных улиц, что прилепились к старому тракту, неслась маленькая беспородная кошка.
Трехцветная, с рыжими подпалинами на белом фоне, она была похожа на забрызганную грязью осеннюю листву. Она знала, что опаздывает, чувствовала это каждой промокшей до кости шерстинкой, но продолжала бежать, скользя лапками по лужам, в которых отражалось безрадостное небо.
Мысли ее, простые и ясные, как инстинкт, метались в такт учащенному сердцебиению. Как же она могла так опростоволоситься?
Ведь знала же, всем своим кошачьим существом ведала, что доверять людям – занятие гиблое. Но та девочка, румяная и смеющаяся, с бантами в косах, так долго играла с ней у подъезда нового кирпичного дома, что зовущее «кис-кис» прозвучало для кошки музыкой надежды. Она не рассчитывала на чудо – на тепло очага и мягкую подстилку, нет. Ей была нужна лишь еда, чтобы заглушить вечный, точищий изнутри голод. Девочка скрылась в парадной, помахав на прощание рукой. И кошка ждала. Она ждала до тех пор, пока сумерки не начали сгущаться в фиолетовую темень, а дождь не превратился в сплошную стену воды. Каждый скрип открывающейся двери заставлял ее вздрагивать и подбегать, но это были лишь жильцы, спешащие в свои уютные, пахнущие пирогами и жизнью норы. Она ждала до последнего, пока надежда не растворилась в холодной воде, как кусок сахара.
А теперь она не успевала. Не успевала к тому единственному моменту, который придавал ее существованию смысл – к приходу автобуса, из которого всегда выходила Она. Та, с грустными глазами.
Все началось две недели назад. Голодный день, неудачная охота за воробьем у рынка «Рассвет», полное отчаяние. Кошкина душа, обычно крепкая, в тот день содрогнулась от щемящей тоски. Она прилегла на краю автобусной остановки «Садовая», просто чтобы перевести дух и решить, куда брести дальше. Подъехал шумный желтый автобус, люди высыпали наружу, не глядя по сторонам. Она привыкла быть невидимкой.
— Кисонька, ты, наверное, голодная?
Кошачья голова поднялась от удивления. Это обращались к ней? Их взгляды встретились впервые: бледно-зеленые, с вертикальными зрачками, глаза кошки уставились в глубокие, миндалевидные, карие глаза женщины. В них стояла такая бездонная печаль, что кошка на мгновение забыла о голоде. А потом из сумки появилась огромная, пахнущая дымом и мясом сосиска. Целая сосиска! Не обглоданная кость, не корка хлеба, а целое сокровище! Она схватила ее зубами и умчалась в ближайший подворотень, боясь, что женщина одумается.
На следующий день она пришла на остановку уже намеренно, без особой надежды. И снова произошло чудо. Так родился ритуал. Кошечка привыкла к тихой, печальной женщине, стала ждать ее, встречать радостным мяуканьем. Женщина кормила ее, гладила дрожащей от сомнения рукой, говорила с ней тихим, ласковым голосом. Они даже играли, когда кошка, ободренная лаской, ловила кончик шарфа. А потом женщина тяжело вздыхала, смотрела своими грустными глазами куда-то вдаль и уходила. Кошка никогда не пыталась следовать за ней. Она каким-то глубинным, животным чутьем понимала – там, за поворотом, есть преграда, невидимая, но непреодолимая. Она не обижалась. Ей было достаточно этих двадцати минут, когда она была не бездомным животным, а любимым существом. И она всей своей кошачьей душой желала, чтобы печаль в глазах ее человека растаяла.
И вот сегодня, промокшая и запоздавшая из-за той несносной девчонки, она бежала изо всех сил. Потому что именно сегодня ей было жизненно необходимо «рассказать» этой женщине, объяснить, почему одной сосиски теперь мало. Она была уверена, что та поймет.
Желтый автобус, похожий на огромного мокрого шмеля, вынырнул из-за поворота и, шипя колесами, пролетел мимо, обдав кошку грязной волной из лужи. Сердце ее упало. Она опоздала! До остановки оставалось еще добрых полквартала, и за это время женщина, конечно, уйдет. Но кошка, подчиняясь какому-то высшему порыву, продолжала бежать, словно от этой встречи зависела не только ее жизнь, но и что-то большее.
Анна Строганова стояла под навесом остановки «Садовая» и чувствовала себя последним несчастным существом на свете. Вся ее совместная жизнь с Артемом, длившаяся восемь долгих лет, превратилась в тягостное, безрадостное существование. Их брак был подобен старому дому, в котором одна за другой погасли все лампы. Поначалу теплился огонек в спальне, потом на кухне, и вот теперь осталась лишь одна, тусклая лампа в прихожей, вот-вот готовая потухнуть.
Проблема была в детях. Вернее, в их отсутствии. Бесконечные походы по врачам в областной клинике «Здоровье» не дали ответа. Оба, по словам докторов, были здоровы. Анна, с материнским инстинктом, тлеющим в ее опустошенной душе, предлагала взять ребенка из приюта «Надежда», что на выезде из Белогорска. Но Артем, потомственный инженер с завода «Прогресс», отрезал: «Чужих детей не бывает, Анна, бывают чужие гены. Не хочу растить чьего-то отпрыска». Она пыталась подступиться с другого фланга – завести хоть какое-нибудь живое существо. Щенка, котенка, даже канарейку. Но Артем, сжав губы, заявлял, что не выносит шерсти, перьев и лишних хлопот.
Их жизнь стала тихим адом взаимных упреков и молчаливых укоров. Артем нашел утешение на дне бутылки дешевого портвейна «Белогорский», который покупал в лавке «У Степаныча». Он обвинял во всем Анну, ее холодность, ее неспособность подарить ему наследника.
Две недели назад, возвращаясь с работы из конторы «Водоканал», где она трудилась бухгалтером, Анна увидела на остановке ту самую трехцветную кошечку. Та лежала в пыли, поджав лапки, и в ее зеленых глазах стояла такая бездна кошачьего отчаяния, что у Анны сжалось сердце. Ей захотелось схватить это маленькое несчастье, прижать к груди, унести в свой пустой, холодный дом. Но все, что она могла себе позволить, – это протянуть ей сосиску, купленную для Артемова ужина.
С тех пор Анна стала жить от вечера до вечера. Она назвала кошку Марусей, и эта Маруся стала ее тихим, пушистым исповедником. Лето угасало, и с каждым днем Анну все сильнее глодала мысль: что будет с Марусей, когда ударят первые морозы? Вчера она, собравшись с духом, решила поговорить с Артемом в последний раз. Весь день на работе, среди кип бумаг и монотонного стука клавиш арифмометра, она подбирала слова, которые должны были растопить лед в его сердце.
Вечером, когда Артем, хмурый, уставился в телевизор с бокалом пива, она робко заикнулась. «Артем, насчет кошечки… той самой… Может, все-таки…» Он не дал ей договорить. С грохотом швырнул полную бутылку об стену, так что по обоям разбежались бурые брызги, хлопнул дверью и ушел. Вернулся под утро, пьяный и озлобленный. «Надоело мне все это, Анна! – просипел он. – Я здоров, это ты бесплодная почва. А потому я ухожу. К Ларисе, из моего цеха. Она молодая, здоровая, нарожает мне кучу ребятишек!»
Он быстро собрал вещи в свой потрепанный дипломат и ушел, не оглядываясь, довольный, что все обошлось без истерик. Анна сидела на краю дивана в своей гостиной, уставленной бездушным хрусталем, и чувствовала, как внутри у нее образуется черная, ледяная пустота. Ей было не столько больно от измены, сколько унизительно от того, с какой легкостью он ее отринул.
Сегодня на работе она не могла сосредоточиться. Цифры расплывались перед глазами, а в ушах стоял звон от собственного горя. «Говорят, все к лучшему», – бессвязно думала она. – «Сегодня же я заберу Марусю. Сегодня». Эта мысль стала ее спасительным якорем. В обед она сбегала в зоомагазин «Фауна» и купила все: пластиковый домик-норку, керамическую миску с рисунком рыбки, мягкую лежанку и большой пакет корма «Вискас». Она ехала в автобусе, глядя, как дождь рисует круги в лужах, и думала, что это последний дождь, когда ее Маруся будет мокнуть на улице.
Автобус остановился. Анна вышла, полная решимости. Она огляделась. Остановка была пуста. Никого. Ни единого намека на рыже-бело-черный комочек. Она замерла, не в силах поверить. Неужели и ее последняя надежда ее обманула?
«Конечно, из-за дождя», – судорожно соображала она. – «Она же не дура, мокнуть здесь. Каждый, даже кошка, думает о себе. И правильно делает…»
Дождь лил с новой силой. Промокшие волосы прилипли к щекам, и Анна уже не могла различить, где дождь, а где ее собственные слезы. «Все меня бросают, – шептала она. – Никому я не нужна. Даже бездомной кошке…» Она закрыла лицо руками и горько, по-детски, разрыдалась, содрогаясь от бессилия и горя.
И в этот миг абсолютной безысходности что-то теплое и мокрое с размаху ткнулось ей в ноги. Анна опустила руки. Перед ней, тяжело дыша, выгнув от натуги спину, стояла Маруся. Вся мокрая, грязная, но с торжествующим блеском в зеленых глазах.
— Маруся! Ты пришла! Ты меня не бросила! – вскрикнула Анна, падая на колени в лужу и прижимая дрожащее животное к груди. – Спасибо тебе, родная, я так ждала!
Кошка, отдышавшись, глянула на нее и издал короткий, вопросительный звук. «Ты правда ждала именно МЕНЯ?»
Прошло около месяца. Артем не звонил и не появлялся. Анна жила в новой реальности, где главным действующим лицом была Маруся. Та странным образом преобразилась: ее бока округлились, мордочка стала важной и сонной, а аппетит возрос втрое. Она не отходила от Анны ни на шаг, словно боялась снова потерять свой единственный кров.
— Марусенька, ну ты же всего час назад ела! – смеялась Анна, насыпая в новенькую миску очередную порцию корма. – Смотри на себя, вся округлилась, животик отвис…
Она запнулась на полуслове. Внимательно, пристально посмотрела на кошку, на ее располневшие бока, на сосредоточенную важность во всей ее позе. И вдруг, сплеснув руками, воскликнула:
— Маруся! Да у тебя же котята будут! Вот я глупая, слепая!
Кошка, словно дождавшись наконец этого прозрения, облегченно вздохнула, буркнула что-то вроде «Ну наконец-то догадалась» и с новым энтузиазмом набросилась на еду.
Запах корма, обычно нейтральный, вдруг ударил Анне в нос резкой, тошнотворной волной. Она едва успела добежать до ванной и, склонившись над раковиной, ощутила приступ дурноты. В голове пронеслось: «Не может быть…»
Через пять минут она, босая и растрепанная, кружилась по центру комнаты, прижимая к груди удивленную, но довольную Марусю.
— Марусечка, сестренка моя маленькая! Свершилось! Будет у нас теперь с тобой свой, кошачье-человечий детский сад!
А в это самое время у подъезда ее дома, под проливным осенним дождем, маялся Артем Строганов. В руках он теребил жалкий, растрепанный букет хризантем из ларька у метро. Его роман с Ларисой лопнул, как мыльный пузырь, через две недели. Молодая коллега оказалась не столь уж и рада его обществу без перспективы на скорое замужество. Осознав глубину своего падения, Артем решил вернуться. Он тщательно продумал речь, полную оправданий и обещаний.
Набравшись духу, он решительно шагнул в подъезд. Раздался звонок. Дверь открылась. И через десять минут Артем вылетел обратно на улицу, потертый, с растрепанными волосами, на которых алел прилипший лепесток хризантемы. Он прихрамывал и растерянно потирал ногу, на брючине которой проступало маленькое, но ядовитое пятно кошачьих зубов. Из-за двери доносилось грозное, победное шипение. Маруся защищала свой дом, свою хозяйку и их общее, еще не рожденное будущее.
Не теряйтесь ... Подписывайтесь и читайте новые интересные истории...
И много других интересных историй 😉