Его рождение стало не радостью, а последней каплей в чаше терпения. Он был нежеланным, третьим лишним, тем, кто окончательно приковал ее к дому, к вечным стиркам, уборкам и готовке. И она не скрывала этого. Жизнь Романа, которого в семье прозвали Ромкой, была похожа на выживание в тени чужого раздражения.
Галина Максимовна возвращалась с работы с тяжелым, каменным чувством внутри. Ей казалось, что весь мир ополчился против нее. Трое детей, вечно голодные рты, груды поношенной одежды, которую вечно нужно чинить. А этот младший, Ромка… Он был живым укором, воплощением ее несбывшихся надежд и усталости. Она и пыталась-то избавиться от него, пока он был еще в утробе, но ничего не вышло. Так и родился – ненужным.
Она могла оставить его одного в запертом доме, бросив на пол кусок хлеба. Возвращалась в обед – а он ползает по холодному полу, синий от холода, без штанов. Старшие, Анна и Кирилл, были на учебе. Только после обеда он ненадолго попадал в чьи-то теплые руки, но и те скоро разжимались: у Анны – подружки, у Кирилла-семиклассника – друзья и дворовая футбольная команда.
Первый раз он осознанно почувствовал боль, едва научившись ходить. Дотянулся до герани на подоконнике, сорвал ярко-красный цветочек и, сияя, понес его «маме». В ответ получил такую трепку, что звон стоял в ушах. Она лупила его чем попало – ремнем, прутом, просто ладонью – пока он не забивался в угол и не рыдал, захлебываясь, пока один из старших не приходил на выручку.
«Ничего, два раза не будет. Зато запомнит, што ето делать нельзя», – парировала Галина Максимовна упреки детей.
Но Ромка был незлобивым. Он рос с добрым сердцем, и все, что он делал, было от избытка любви, которой ему так не хватало. Пошел в школу – стал понимать, что мир полон несправедливости. И ему стало жалко… мать. Он видел, как она измождена, как вечно ворчит, причитая: «Замучили вы меня, и присесть-то некогда. Не жисть, а сплошны мучення. Да ишо дети непутевы, хошь бы кака от них помаш. Один этот чё стоит!»
А Ромка искал свой островок счастья. И нашел его на горе, что возвышалась посреди их небольшого городка, Сосновки. Невысокая, поросшая лесом, она манила к себе. Взобраться наверх было непросто – целый час карабкаться по узкой тропе. Но вид, который открывался с вершины, захватывал дух. Простор, небо, казалось, вот-вот коснешься рукой.
Именно там, среди древних валунов, развернулась «великая стройка». Ромка и его друзья, пятеро таких же сорванцов, строили свой «дом». Таскали камни для стен, находили куски шифера и рубероида для крыши. В их сооружении могло поместиться пять человек. Там был даже каменный стол и лежанка.
«Знаешь, здесь как в крепости», – говорил Ромка своему лучшему другу Антону, с упоением водружая очередной плоский камень на стену. – «Здесь никто не достанет».
После уроки они, как по сигналу, хватали дома что-то съестное, какие-то старые кружки и неслись на гору. Родители искали их по всему поселку, но тщетно. Целый месяц они, как древние строители, возводили свой храм дружбы и свободы. Там они обедали, делали уроки, рассказывали страшные истории, спускались к реке и жарили пойманных карасей. Жизнь обрела смысл и краски.
Но однажды все рухнуло.
Поднявшись как-то после школы на гору, они застыли в оцепенении. Их «дом» был разрушен до основания. Камни раскиданы, их нехитрый скарб – кружки, тетради, самодельные игры – валялся по склону, перемешанный с каким-то тряпьем.
«Сволочи», – прошептал кто-то.
«Фашисты»,– выдавил из себя другой.
Они не стали ничего собирать. Молча, с комом в горле и слезами на глазах, спустились вниз, чтобы больше никогда не возвращаться в свое разоренное гнездо. Кто это сделал? Родители? Кто-то из старших? Тайна так и осталась нераскрытой.
По дороге домой Ромка увидел ее. Галина Максимовна стояла посреди пыльной дороги, широко расставив ноги, уперев руки в бока. Грозное, неподвижное изваяние гнева.
Обычно он бы свернул, убежал, спрятался. Но сейчас внутри было пусто и холодно. Он шел прямо на нее, не ускоряя шаг. Ему было все равно.
«Ну чё, паразит, набегался!» – ее грубая рука впилась в его ухо, выворачивая его, и потащила его вдоль улицы. Боль пронзила его, острая и жгучая. – «Я тте покажу чичас, как шастать! Бездомник!»
Он вскрикнул лишь раз, когда почувствовал, что мочка уха надрывается. Она, не помня себя, трепала его, швыряла из стороны в сторону, осыпая бранью.
«Скотина ты, безрогая! Я тте, стервецу, так задам, што на век запомнишь!..»
Она выдернула из плетня толстую палку и начала хлестать. Удары сыпались на голову, по плечам, по ногам. Она держала его за пиджак, как котенка, и он, зажмурившись, лишь чувствовал, как жгучие полосы боли пронизывают его тело. Но он не плакал. Он терпел, стиснув зубы, глядя куда-то вдаль, на спасительную полосу леса.
Когда она на секунду ослабила хватку, он рванулся с места. Бежал, не разбирая дороги, не чувствуя веток, которые хлестали его по лицу. Бежал от этой боли, от этого ужаса, от ненависти в глазах самого близкого человека. Он бежал, пока не выбежал на знакомую поляну, упал в мягкий, влажный мох и разрыдался. Его била крупная дрожь.
«Не вернусь. Никогда не вернусь», – шептал он, захлебываясь слезами.
Лес, всегда бывший ему другом, в тот вечер казался чужим и безразличным. Птицы пели свои песни, солнце ласково пригревало, но ему казалось, что сама природа отвернулась от него. Он долго лежал, пока не уснул, обессиленный горем и страхом.
Проснулся он от холода. Было темно, луна пробивалась сквозь сосновые лапы. Ухо ныло и горело, став тяжелым и огромным. Осознав, где он и что произошло, Ромка пошевелился. Он надергал сухого мха, наломал еловых веток, соорудил подобие шалаша, залез внутрь и, согревшись, снова провалился в сон.
А в это время дома поднялась тревога.
«Мама, а где Ромка? Все уже давно дома», – спросила Анна, накрывая на стол. – «Уже вечер. Он где?»
Галина Максимовна, не выдержав, разрыдалась. «Я его, гада, отмутузила…»
«За что?!»– в голосе Анны прозвучал ужас.
«Дом себе устроили на горе.Думала, где он, где? А они «курятник» там соорудили. Наш дом ему стал, вишь ли, чужим…»
«Знаю,как ты «мутузишь», – с упреком сказала дочь. – И откуда в тебе столько зла? Помнишь, как мне все волосы из макушки повыдергала за полбутылки молока?»
«Все вы против меня,все…» – всхлипывала мать. – «Дык в лес убежал, подлючонок».
«В лес?– Анна побледнела. – Мама, да ты что! А если он… что с собой сделает? Сильно била?»
«Сильно,– прошептала Галина Максимовна. – Чуть ухо не оторвала…»
«Да за что?За что ты его ненавидишь? Всех любят своих детей, а ты… Жаль мне его! Пойду искать».
Анна взяла фонарь и ушла в наступающие сумерки. Ее голос, зовущий брата, разносился по лесу, но в ответ была лишь тишина. Она вернулась ни с чем. Всю ночь семья не спала. Галина Максимовна металась по дому, плакала и причитала, что жизнь ее не сложилась, что она жила в бедности и нелюбви, и вся ее злость – от безысходности.
С рассветом начались настоящие поиски. Обошли всех друзей – нигде. Разбившись на группы, пошли в лес. Анна шла почти наугад, ее голос уже осип от крика. И вот, в чаще, среди бурелома, она увидела его. Он сидел, прижавшись спиной к сосне, с пустым, отрешенным взглядом. Его лицо было исцарапано, рубашка порвана, а ухо… ухо было распухшим, багрово-синим, с подсохшей кровью на мочке.
«Ромка… Родной мой…» – бросилась к нему Анна.
Она смочила в ручье косынку и осторожно, с нежностью, которую он почти забыл, стала протирать его ссадины. Потом перевязала платком поврежденное ухо и, обняв, повела домой.
Войдя в дом, она посмотрела на мать прямым, твердым взглядом.
«Я забираю Романа с собой в город.В Сосновку. Будет учиться у меня. Хватит тебе издеваться над ребенком!»
И она увезла его. В городе жизнь изменилась. Анна записала его в кружок «Умелые руки», где он с удивлением обнаружил, что у него есть талант. Он научился вышивать. Иголка и нитки стали его новым способом говорить с миром, говорить о красоте, которую он видел внутри.
К Первомаю он вышил сестре розу болгарским крестом. Когда она, восхищенно ахнув, похвалила его, он почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Но был у него и другой, тайный подарок. Тот, который он готовил для матери. Вечерами, когда Анна, уставшая после работы, засыпала, он садился у окна и при свете настольной лампы вышивал. Он любил эту тишину, этот мирок, где ему никто не мешал, где его мысли могли лететь куда угодно. Он представлял себя то героем, то ученым, и все казалось возможным.
Целых два месяца кропотливого труда. Сотни уколов иголкой. И вот, на праздники, они поехали в Сосновку.
Галина Максимовна, увидев сына, бросилась его обнимать, но он вежливо и холодно отстранился, четко сказав: «Здравствуйте». Дочь показала матери его дневник. Среди четверок и пятерок лишь одна тройка по математике. Мальчик заметно вырос, вытянулся, его белая стриженая голова и торчащие уши делали его похожим на героя мультфильма, но во взгляде была непривычная серьезность. Он был чист, опрятен, и это новое, чуждое ей достоинство в собственном сыне вызвало в душе Галины Максимовны странную смесь стыда и восторга.
«А это Вам, мама, мой подарок», – тихо произнес Роман.
Он развернул газетную бумагу и вынул две белоснежные ткани, расшитые ажурным узором в технике «решилье». Это был изящный воротничок и два нарукавника для платья.
«Он в кружок ходит, там и научился», – с гордостью сказала Анна. – «А мне розу вышил, загляденье! Долго скрывал, готовил тебе сюрприз. Сам придумал рисунок, сам вышил эти цветочки и вырезал».
Галина Максимовна взяла в руки тонкую, почти невесомую работу. Ее пальцы, привыкшие к грубой работе, дрожали. Она смотрела на эту хрупкую красоту, рожденную руками ее сына, того самого «последыша», «бурьяна», «ненужного».
«А я-то думала… ты у меня никчемный, – ее голос сорвался. Она подняла на него влажные глаза. – Гляди, какой стал… Мой ли последыш?»
В ее голосе прозвучало что-то, отдаленно напоминающее раскаяние. Но смогла ли одна вышивка залатать раны, которые годами наносила материнская ненависть? Ответ на этот вопрос остался висеть в воздухе, как неслышный вздох.