Вы когда-нибудь нажимали кнопку «удалить» на всей своей жизни? Не в телефоне. А вот так, по-настоящему.
Я — да. Двадцать минут назад. В эту самую секунду, где-то там, за МКАДом, в нашей «сталинке» на Фрунзенской, мой муж Виктор, наверное, наливает себе свой шестичасовой виски. Он смотрит на часы. Ровно шесть. Он ценит пунктуальность. Он еще не знает, что я — его самая большая инвестиция за сорок лет — только что обесценилась. Или, наоборот, обналичила.
Я смотрю на экран телефона. Приложение банка. Цифра с семью нулями. Мои. Вернее, уже мои. Сорок лет брака, сорок лет «Марина, подай», «Марина, у тебя встреча с дизайнером», «Марина, не мешай, я работаю». Сорок лет в золотой клетке, где я была красивым, дорогим предметом интерьера.
Я не монстр. Я не воровка. Я — женщина, которая задохнулась.
Я сижу на краю идеально заправленной кровати в номере отеля «Националь». Ирония, да? Прямо напротив Кремля. Я хотела видеть его из окна, когда буду это делать. Переводить деньги. Рука дрожала так, что я трижды не попала в кнопку «Подтвердить».
Теперь все. Обратной дороги нет. Сорок лет жизни уместились в один чемоданчик «Рикардо» и вот эту цифру на экране. Я свободна. Мне пятьдесят восемь лет, и я впервые в жизни свободна.
Тогда почему... почему у меня такое чувство, что я не сбежала, а попала в другую ловушку? И почему мне кажется, что за стеной... кто-то смеется?
Часть 1. Новая жизнь пахнет хлоркой
Свобода пахнет гостиничной хлоркой и пылью на тяжелых портьерах. Я сидела на этой кровати, наверное, час. Не шевелясь. Телефон в руке уже погас, но я все видела эту цифру. Мой «золотой парашют». Моя месть. Мое прощение самой себе.
Сорок лет. Вы можете себе представить? Мы поженились, когда Виктор был еще аспирантом, а я — тоненькой девочкой с филфака, влюбленной в его «надежность». Как же я ненавижу это слово сейчас. «Надежность». Его надежность оказалась чугунной плитой, которая медленно, год за годом, накрывала меня.
Сначала исчезли мои друзья. «Они тебе не пара, Марина. Мелкие людишки, завистливые». Потом — моя работа в архиве. «Копейки. Моя жена не будет пахнуть пылью. Сиди дома, занимайся...» Чем? Я занималась домом, который убирали приходящие люди. Я занималась сыном, который вырос и уехал в Лондон, и звонил теперь только отцу — посоветоваться по «оптимизации активов». Я занималась собой — фитнес, косметолог, салоны. Я была его витриной. Идеальной, холеной, молчаливой женой «серьезного человека».
Последний год стал невыносимым. Он перестал меня даже видеть. Я могла ходить по квартире... голой. Он бы не заметил. Он смотрел сквозь меня, в свой ноутбук, в свои графики. И вот эта холодность, эта пустота... Она страшнее побоев. Она страшнее измен. Это — аннигиляция. Ты есть, но тебя нет.
И тогда появился Сергей. Он вел у меня индивидуальные тренировки по пилатесу. Молодой, улыбчивый, живой. Он... он слушал меня. Сначала я отмахивалась от его комплиментов. Но он единственный за десять лет спросил: «Марина, а о чем вы мечтаете?»
Я поняла, что у меня нет ответа.
Это Сергей помог мне. Нет, не то, что вы подумали. Все было платонически. Он просто... открыл мне глаза. Что эти деньги на общих счетах — это моя доля. Моя компенсация за сорок лет обслуживания его «надежности». «Это ваш шанс, Марина. Просто взять и уйти. Начать жить». Он помог мне с планом. Куда улететь, как лучше снять, что сделать, чтобы Виктор не сразу спохватился. Мы должны были встретиться в Вене. «Новая жизнь, Марина. Вкусный кофе, опера...»
Я встала. Подошла к окну. Москва горела огнями. Там, на Фрунзенской, он, наверное, уже нашел мою записку. Короткую. «Не ищи меня. Я беру свое».
Нужно было действовать. План был такой: сейчас я беру такси в Шереметьево, снимаю в банкомате в «стерильной» зоне максимум наличных долларов и евро, и — на первый рейс. Вена, Сергей, свобода.
Я снова включила телефон. Открыла приложение банка. Просто чтобы еще раз убедиться.
Я смотрела на экран. И цифры... цифры менялись.
Нет, не так. Они не менялись. Они... исчезли.
Вместо моего «золотого парашюта» с семью нулями на экране горело: «Баланс: 0.00 руб.».
Я обновила страницу.
«Баланс: 0.00 руб.»
Я обновила еще раз. Снова.
Холодный пот прошиб меня. Этого не могло быть. Сбой? Технические работы?
Я нажала «История операций». И увидела.
Ровно через три минуты после моего перевода, вся сумма целиком ушла на другой счет. Неизвестный мне счет. Операция была помечена странной юридической формулировкой: «Исполнение по доверенности №...»
Я не знала, что такое доверенность. Я знала только одно.
Денег нет.
Виктор. Он их забрал. Он как-то... как-то узнал и забрал их обратно, пока я сидела на кровати и мечтала о Вене.
(Звук: Частые, панические гудки — попытка набрать номер. «Абонент недоступен».)
Я звонила Сергею. «Аппарат абонента выключен...» Я звонила ему снова и снова. Десять раз. Пятнадцать.
Он был моей единственной связью с этим планом.
Тишина.
И в этой тишине я вдруг очень четко услышала, как смеется мой муж. Не там, на Фрунзенской. А здесь. В моей голове. Холодный, расчетливый смех человека, который только что сказал: «Шах и мат, дорогая».
Часть 2. Стены цвета «казенный зеленый»
Я выбежала из «Националя» так, будто за мной гнались. Я не оплатила номер. Я просто схватила чемоданчик и вылетела во вращающиеся двери. Швейцар что-то крикнул мне вслед, но я уже была на Моховой, вливаюсь в толпу.
Паника — это холодная, вязкая вода, которая поднимается изнутри. Она затопила горло. Денег нет. Вообще. Наличных в кошельке — тысяч пять, которые я взяла «на такси». Все.
Я бежала, не разбирая дороги, и оказалась в каком-то переулке. Присела на ледяную скамейку, пытаясь отдышаться.
«Исполнение по доверенности».
Что это значит? Что за доверенность? Я ничего не подписывала.
Я должна была лететь в Вену. Сергей... Почему он выключил телефон? Он испугался? Он понял, что план провалился, и бросил меня? Мысль о том, что Сергей мог быть... заодно с Виктором, обожгла меня. Нет. Не может быть. Его глаза... Он так смотрел на меня.
Так, стоп. Банк. Мне нужно в банк. Прямо сейчас. Узнать, что это была за операция. Может, это ошибка, и деньги можно вернуть?
Я нашла ближайшее отделение того самого «премиального» банка, клиентами которого мы были. Стены, выкрашенные в тошнотворный казенно-зеленый цвет, который они называли «оливковым премиум». Я взяла талончик «V-017».
(Звук: Электронный голос: «Клиент Вэ-ноль-семнадцать, пройдите в окно три».)
За окном номер три сидела девушка лет двадцати пяти, с идеальным маникюром и абсолютно пустыми глазами.
— Марина Глебовна? — она просканировала мой паспорт. — Слушаю вас.
— У меня... у меня списали все деньги со счета. Вот, — я ткнула ей телефоном в лицо. — Прямо сейчас. Я требую вернуть их!
Девушка не изменилась в лице. Она постучала по клавишам.
— Так. Вижу вашу операцию пополнения. И... вижу операцию списания.
— Это была не я! — почти взвизгнула я. — Это... это какая-то доверенность! Я ничего не подписывала!
— Минуточку, — она снова застучала. Ее взгляд стал чуть более заинтересованным. — Да, Марина Глебовна. Все верно. Списание прошло на основании генеральной доверенности на управление всеми вашими активами, включая счета. Доверенность оформлена... — она прищурилась, — три месяца назад.
У меня потемнело в глазах.
— Три... месяца?
— Да. На имя... — она продиктовала незнакомую мне фамилию, — ...представителя юридической конторы «Вектор Права». Все нотариально заверено.
— Но я... Я не давала никакой доверенности! Я не была у нотариуса!
Девушка вздохнула. Кажется, я портила ей статистику.
— Марина Глебовна. В доверенности стоит ваша подпись. Вот скан.
Она развернула ко мне монитор.
И я увидела.
Это была не одна бумажка. Это была целая кипа документов, которую Виктор подсунул мне на подпись три месяца назад. «Марина, тут по бизнесу, формальности, — сказал он тогда, не отрываясь от телефона, — подпиши, где галочки». Он всегда так делал. Десятки раз. Я подписывала бумаги на ремонт машины, на страховку дачи, на...
Я никогда их не читала.
Я верила ему.
Я подписала генеральную доверенность на адвоката. На его адвоката. Три месяца назад.
Это не была спонтанная реакция на мой побег.
Это был... капкан.
Он ждал. Он знал, что я попытаюсь. Он просто ждал, когда я сделаю этот шаг, чтобы захлопнуть ловушку.
Он не просто забрал деньги обратно. Он позволил мне их взять. Он дал мне эти три минуты эйфории в «Национале». Он дал мне почувствовать вкус свободы, чтобы потом с силой выдернуть этот кислородный шланг.
Я вышла из банка, шатаясь.
Виктор не просто переиграл меня. Он меня... написал. Всю эту историю. Он был режиссером моего побега.
Я снова посмотрела на свой телефон. Пять тысяч рублей. Чемоданчик «Рикардо», набитый летними платьями для Вены. И записка в кармане «Не ищи меня».
Ирония была в том, что он и не собирался.
Я стояла посреди Москвы, в городе, который считала своим. И я была в нем абсолютно чужой. Мне некуда было идти. В квартиру на Фрунзенской? К нему? Приползти с чемоданчиком и сказать: «Прости, Витя, я передумала»?
Меня начало трясти. Не от холода. От ужаса.
Я — бомж. Дорого одетый, с хорошей укладкой, но бомж.
И тут телефон завибрировал.
«Сергей».
Я схватила трубку, как утопающий.
— Сережа! Сережа, ты где?! Он все знает! Он...
— Марина? — голос в трубке был чужой. Хриплый. Напуганный. — Марина, у меня проблемы. Очень большие.
— Что? Что случилось?
— Этот твой... он... Он не просто адвокат. Мне сейчас звонили... Марина, меня ищут. Какие-то люди. Они сказали, что я... «склонил к хищению». Они говорят о статье! Марина, я не знал, что он такой!
— Сережа, где ты?
— Я уезжаю. Далеко. Не звони мне. Прости. Я не хотел...
(Звук: Короткие гудки.)
Он бросил трубку.
Ловушка захлопнулась не только для меня. Виктор убирал всех свидетелей. Всех, кто помог мне.
Сергей не был с ним заодно. Он был такой же пешкой, как и я. Глупой, наивной пешкой.
Теперь я была одна. Окончательно.
В кармане завибрировал телефон.
Неизвестный номер.
Я нажала «Принять».
— Марина Глебовна? — прозвучал бодрый, деловой, абсолютно безразличный мужской голос. — Вас беспокоит...
Часть 3. Голос из «Вектора Права»
— ...Вас беспокоит Аркадий Львович, компания «Вектор Права». Я представляю интересы вашего супруга, Виктора Петровича. Надеюсь, я не отвлек?
Я стояла, прижавшись спиной к холодной гранитной стене банка. «Не отвлек?» Он издевается?
— Что... что вам нужно? — мой голос был чужим, слабым.
— Чисто технический момент, Марина Глебовна. Мы получили уведомление от банка о вашей... скажем так, несанкционированной транзакции. И незамедлительно ее аннулировали, согласно вашему же поручению.
«Моему поручению». Какая изысканная формулировка.
— Виктор Петрович очень обеспокоен вашим... эмоциональным состоянием.
— Что ему нужно? — выдавила я.
— Виктор Петрович — человек прагматичный. Он хочет урегулировать все миром. Он готов... — в голосе Аркадия Львовича зазвучала почти отеческая забота, — ...он готов не давать ход уголовному делу о попытке хищения в особо крупном размере.
Кровь отхлынула от моего лица.
— Уголовному... делу?
— Ну а как вы это называете, Марина Глебовна? Перевод всех совместных средств на ваш личный, не известный супругу счет, и покупка билетов в одну сторону? В Уголовном кодексе для этого есть вполне конкретная статья. Покушение на кражу.
Я прислонилась лбом к стене. Она пахла пылью и выхлопами.
— Но это... это наши деньги! Я... я имела право!
— Это вы будете объяснять следователю? — голос адвоката стал жестким, как сталь. — Доверенность, которую вы подписали три месяца назад, аннулировала все ваши права на единоличное распоряжение. Вы знали об этом. Ваш перевод был заведомо незаконным. Ваш... хм... партнер, господин Сергей В., кстати, уже дает предварительные показания. Он утверждает, что вы ввели его в заблуждение и обещали долю за помощь в организации...
— Он врет! — закричала я в трубку, и прохожие стали на меня оборачиваться. — Он врет!
— Это неважно. Важно то, что Виктор Петрович, по доброте душевной, готов пойти вам навстречу. Он не хочет, чтобы мать его сына... сидела в тюрьме.
«Мать его сына». Он ударил по самому больному. Наш сын, Кирилл, который в Лондоне. Который боготворит отца. Если он узнает...
— Что... я должна сделать? — прошептала я.
— Вот это уже конструктивный разговор, — оживился Аркадий Львович. — Вам нужно всего лишь приехать в наш офис и подписать несколько документов.
— Каких?
— Соглашение о разделе имущества. Мировое. Вы... — он кашлянул, — ...отказываетесь от всех претензий на активы Виктора Петровича. Все, что нажито. Компании, счета, недвижимость на Фрунзенской, дача в Барвихе.
— То есть... я должна остаться ни с чем?
— Ну почему же? — адвокат почти рассмеялся. — Виктор Петрович невероятно щедр. Он готов оставить вам... вашу двухкомнатную квартиру в Ясенево. Ту, что досталась вам от вашей мамы. Он не будет на нее претендовать. И... — тут он сделал драматическую паузу, — ...он готов выплатить вам единовременную компенсацию. Пятьсот тысяч рублей.
Пятьсот тысяч.
После сорока лет брака.
За квартиру на Фрунзенской, за дачу, за миллионы на счетах.
Пятьсот тысяч рублей.
Это была не щедрость. Это было унижение. Это было... плевок в лицо. Это была стоимость моей жизни.
— И вы подписываете обязательство о неразглашении. И... о том, что не будете приближаться к Виктору Петровичу и его семье.
— Его семье? — я не поняла.
— Ну да. Он начинает новую жизнь. У него... скоро будет пополнение.
Меня как будто ударили под дых.
Я стояла посреди Тверской, а земля уходила из-под ног.
Новая жизнь. Пополнение.
Сколько... сколько времени это длится? Год? Два?
Вся моя «трагедия» о том, что он меня не замечает... А он просто жил другой жизнью. В которой для меня не было места. А я... я была просто мебелью, которую пора было вывезти на дачу. Или в Ясенево.
— Я... я подумаю, — пролепетала я, не зная, что еще сказать.
— Думать некогда, Марина Глебовна, — отрезал Аркадий Львович. — Виктор Петрович вылетает сегодня вечером. Он хочет, чтобы все было подписано до его отъезда. Даю вам два часа. Адрес я скину смской. Если через два часа вас не будет в офисе... я передаю дело в прокуратуру. Вместе с показаниями вашего друга Сергея.
(Звук: Короткие гудки.)
На телефон пришла СМС с адресом. Офисный центр где-то в районе «Павелецкой».
Два часа. У меня было два часа, чтобы решить: подписать свое отречение от сорока лет жизни за право не сесть в тюрьму... или.
А что «или»?
Бежать? Куда? С пятью тысячами в кармане и паспортом, который через два часа окажется в розыске?
Я посмотрела на свой чемоданчик «Рикардо». Летние платья для Вены.
Я подошла к урне. Открыла чемодан. Вытащила оттуда легкий шелковый шарф, который мне дарил Сергей. Вытерла им слезы и... высморкалась. А потом просто оставила чемодан у урны. Какой-то бездомный уже с интересом на него поглядывал.
Мне больше не нужны были летние платья.
Я поймала такси.
— В Ясенево, — сказала я водителю. — Пожалуйста, побыстрее.
Мне нужно было одно. Перед тем, как поехать к адвокату. Мне нужно было домой. В мою старую, мамину квартиру. В место, где я выросла. Где меня еще не звали «женой Виктора Петровича».
Мне нужно было найти... кое-что.
То, о чем Виктор, при всем своем прагматизме, не мог знать.
Мамин тайник.
Часть 4. Запах нафталина и старая тетрадь
Такси высадило меня у серой девятиэтажки в Ясенево. Двор моего детства. Здесь все было по-старому: разбитые качели, бабушки на лавочках, запах тополиного пуха, хотя на дворе был октябрь.
Я не была здесь... лет десять. После смерти мамы Виктор нанял риэлтора, чтобы сдавать квартиру. «Какой-никакой, а пассивный доход, Марина. Не простаивать же квадратам». Я и не возражала. Возвращаться сюда было... больно.
Я поднялась на свой четвертый этаж. Ключ — тот самый, старый, советский, который я носила в потайном кармашке кошелька, — с трудом вошел в замок.
Дверь открылась со скрипом.
Запах.
Первое, что ударило в нос, — это запах. Смесь нафталина, старой бумаги и чего-то... родного. Квартиранты съехали месяц назад, и Виктор еще не нашел новых.
Квартира была пуста. Мебель накрыта белыми чехлами, похожими на саваны.
Я прошла в свою комнату. Обои в мелкий цветочек, которые мы клеили еще с мамой.
Я не знала, что я ищу. Я просто оттягивала момент поездки к адвокату. Два часа тикали. У меня оставалось... полтора.
Я села на диван, накрытый чехлом. Пыль взметнулась в луче солнца.
В тюрьму. Он посадит меня в тюрьму. Человека, с которым он прожил сорок лет. За то, что она... что? Хотела уйти?
Нет. За то, что она посягнула на его деньги.
В этом вся разница. Для него не было «нас». Было «я» и «мои активы». И я была одним из них. Испортившимся активом.
Мой взгляд упал на антресоли. Старый мамин чемодан. Тот, с которым она ездила в санаторий в Кисловодск.
Я притащила стул, взобралась. Чемодан был тяжелым.
Я открыла его прямо на полу.
Старые фотоальбомы, мамины вязаные платки, мои детские рисунки... И на самом дне — то, что я искала.
Мамина шкатулка. Не та, с драгоценностями (все «ценное» Виктор давно перевез в сейф на Фрунзенской). А та, где она хранила «памятное».
Там лежали мои первые пинетки. Ее комсомольский значок. И... тетрадь.
Обычная школьная тетрадь в клеточку, 48 листов.
Это был мамин дневник. Который она вела последний год своей жизни. Тот год, когда она уже болела, а я... я была слишком занята новой дачей, выбором итальянской плитки и приемами для «нужных» людей Виктора. Я приезжала к ней раз в неделю. Привозила продукты из «Азбуки Вкуса», которые она не ела, и быстро уезжала, потому что «Витя ждет».
Я открыла дневник.
Я не знаю, что я ожидала там прочесть. Жалобы на здоровье? Рецепты?
Первая же страница.
«15 марта. Марина приезжала. Привезла сыр с плесенью. Сказала, что у нее нет времени. Я снова не решилась. Не смогла ей сказать. Виктор не разрешает».
Я перелистнула.
«21 марта. Говорила с Витей. Он снова кричал. Сказал, что если я скажу Марине, он... лишит ее всего. Сдаст меня в...» (Дальше было зачеркнуто. Видимо, «в дом престарелых»).
«Он сказал, что я порчу ей жизнь. Что я эгоистка. Что она должна жить своей семьей, а не сидеть с больной матерью».
У меня затряслись руки. О чем... о чем она?
Я листала, пропуская страницы. Ближе к концу.
«10 сентября. Он приходил. Принес бумаги. Сказал, что это «на всякий случай». Наследство. Чтобы мне было спокойнее. Чтобы квартира...»
Я читала и ничего не понимала.
И потом — последняя запись. За неделю до ее смерти.
Почерк был уже неровный, буквы плясали.
«Я подписала. Он стоял над душой. Сказал, что так будет лучше для Марины. Что это... доверенность. Что он будет сам платить за квартиру, пока меня не станет. А я... я, кажется, подписала дарственную. На него. На Виктора. На квартиру... на мою квартиру. Он сказал, что это просто формальность, чтобы «оптимизировать налоги на наследство». Он сказал, что Марина все равно не будет здесь жить, а ему так проще управлять...»
«Я боюсь. Я так боюсь, что моя девочка... она же не знает... Он...»
Запись обрывалась.
Я сидела на полу, среди пыльных чехлов.
Квартира в Ясенево. Которую Виктор «щедро» готов был мне «оставить».
Она. Не. Моя.
Она уже десять лет, со дня смерти мамы, принадлежит ему.
Он обманул не только меня. Он обманул мою умирающую мать. Он заставил ее подписать дарственную на единственное, что у нее было. На единственное, что я могла бы назвать своим.
«Пятьсот тысяч компенсации».
Это не было унижением.
Это была... плата за молчание.
Он не оставлял мне квартиру. Он выкупал у меня ее. Потому что если бы я пошла к адвокату... к своему адвокату...
Хотя о чем я? Какому адвокату? У меня нет денег.
Но...
Дарственная. Совершенная под давлением. Находясь в...
Это был не просто обман. Это было...
Я посмотрела на часы. Час. У меня оставался час.
Пятьсот тысяч.
Или тюрьма.
Он все продумал. Он загнал меня в угол. У него была моя подпись на доверенности на его деньги. И у него была подпись моей матери на дарственной на мою квартиру.
Он — гений. Прагматичный, холодный гений.
А я — дура. Сорокалетняя дура в теле пятидесятивосьмилетней женщины.
Я встала. Положила тетрадь в карман пальто.
На что я могла надеяться? Что я приду в «Вектор Права» и покажу им эту тетрадь? Они посмеются мне в лицо. Это не документ. Это — записки сумасшедшей.
У меня не было ничего.
Ни денег. Ни дома. Ни...
Я подошла к зеркалу в прихожей. На меня смотрела... незнакомая женщина. Растрепанная, с красными глазами, в дорогом кашемировом пальто, которое сейчас выглядело на мне, как украденное.
Что ж.
Если я иду на дно, я, по крайней мере, должна знать, какое это дно.
Я вызвала такси.
— «Павелецкая плаза», — сказала я в телефон. — Офисный центр.
Я ехала не подписывать.
Я ехала... посмотреть ему в глаза. Этому Аркадию Львовичу. А может, и...
Нет. Виктор же «улетает». Он не будет там.
Он слишком умен, чтобы пачкать руки.
Часть 5. Аквариум с пираньями
Офис «Вектора Права» занимал весь двадцать первый этаж стеклянной башни. Это был не офис. Это был аквариум. Огромные окна от пола до потолка, вид на всю Москву, и внутри — дорогие рыбы в дорогих костюмах. Пираньи.
Секретарша, похожая на модель с обложки, смерила меня ледяным взглядом. Мое пальто, стоившее как ее годовая зарплата, не произвело впечатления. Наверное, я пахла нафталином из Ясенево.
— Я к Аркадию Львовичу. Марина Глебовна.
— Он вас ждет. Переговорная «Вена».
«Вена». Какая злая ирония.
Меня провели по длинному коридору. Стены были увешаны абстрактной живописью. Очень дорогой, очень бездушной.
Переговорная «Вена» была комнатой из стекла. Огромный стол из черного дерева. И за ним...
Я ожидала увидеть кого угодно. Но не его.
Виктор.
Он не «улетал». Он сидел во главе стола. Идеальный костюм, свежая рубашка. И рядом с ним...
Рядом с ним сидела молодая девушка. Лет тридцати. С очень... очень явным животом. Месяцев шесть-семь. Та самая «новая жизнь» и «пополнение».
А сбоку, с папкой, сидел тот, кто, видимо, и был Аркадием Львовичем.
Виктор поднял на меня глаза. В них не было ни злости, ни торжества. Ничего. Как будто я — официантка, принесшая кофе не той температуры.
— Марина. Присаживайся. Мы ждем.
Девушка рядом с ним даже не посмотрела на меня. Она изучала свой маникюр.
Я села на стул напротив. Между нами было три метра черного, как ночь, дерева.
— Я думала, ты улетаешь, — сказала я. Голос не дрогнул. Я сама удивилась.
— Перенес. Решил, что нужно закончить дела. Познакомься. Это — Илона. Моя... будущая жена.
Илона кивнула.
— Аркадий, — Виктор повернулся к адвокату, — давай бумаги. У нас мало времени.
Аркадий Львович пододвинул ко мне толстую пачку.
— Здесь, как мы и обсуждали, Марина Глебовна. Соглашение о разделе. Вы отказываетесь от всего. Мы — закрываем дело о хищении. И... — он извлек еще один лист, — ...вот. Договор купли-продажи. Чисто формальный. Вы «продаете» нам квартиру в Ясенево. Мы «платим» вам... — он посмотрел на Виктора.
— ...Один миллион, — сказал Виктор.
Ого. Ставки выросли. Пятьсот тысяч превратились в миллион. Видимо, за то, что я приехала. За мое «хорошее поведение».
— Виктор, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Зачем?
Он не понял.
— Зачем что? Я экономлю тебе пять-семь лет тюрьмы, Марина. Будь благодарна.
— Зачем ты обманул мою мать?
Виктор замер. Впервые за сорок лет я увидела, как его «идеальная» маска дала трещину. Даже Илона подняла на меня глаза.
— О чем ты? — голос Аркадия Львовича стал напряженным.
Я достала из кармана старую тетрадь в клеточку. И положила ее на черный стол. Она выглядела на нем... нелепо. Как одуванчик на могильной плите.
— «10 сентября. Он приходил. Принес бумаги... Я, кажется, подписала дарственную...»
Виктор побагровел.
— Что это? — он не повысил голос. Он его... понизил. До шипения. — Что ты несешь? Убери это.
— Ты заставил умирающую женщину подписать дарственную на ее собственную квартиру. На мою квартиру. А потом «щедро» «оставил» ее мне. А теперь «покупаешь» ее у меня за миллион.
— Аркадий! — рявкнул Виктор.
Адвокат вскочил.
— Марина Глебовна, это... это не имеет отношения к делу! Это...
— Имеет, — сказала я. Я смотрела только на Виктора. — Ты боялся, что я узнаю. Что когда-нибудь я пойду к юристам... Ты поэтому подсунул мне ту доверенность? Три месяца назад? Чтобы, если я дернусь...
Я поняла.
Я все поняла.
Дело было не в Сергее. И не в моем «побеге».
Дело было в квартире.
Он хотел законно ее у меня отнять. Он знал, что при нормальном разводе (а он, видимо, давно его планировал, с этой Илоной), квартира в Ясенево, как мое единственное жилье (хоть и оформленное на него обманом), могла стать проблемой. Суд мог бы...
Он спровоцировал меня.
Сергей... Боже, а что, если... что, если Сергей был его идеей? «Послушай, парень, покрутись вокруг моей старой дуры. Внуши ей, что она заслуживает большего. Вот тебе на расходы...»
Нет. Это было бы... слишком. Слишком чудовищно.
Но он дал мне взять деньги. Он ждал этого. Чтобы у него на руках была статья. «Попытка хищения».
И тогда... тогда я подпишу все.
И дарственную на квартиру, и отказ от всего имущества.
И я не получу не то что миллион. Я не получу ничего.
Он — гений.
Илона вдруг тихо хихикнула.
— Вить, ну она прямо детектив. Давай заканчивать, мне душно.
Виктор посмотрел на меня. Долго. И в его глазах не было ничего, кроме... усталости.
— Подписывай, Марина.
— Нет, — сказала я.
Адвокат замер. Виктор прищурился.
— Что «нет»?
— Я не буду это подписывать.
— Ты сядешь в тюрьму. Прямо отсюда. — сказал он буднично.
— Значит, сяду. — сказала я. — Но перед этим... эта тетрадь, — я погладила ее, — ...попадет... Кириллу.
И вот тут...
Вот тут я его достала.
Сын. Его идеальный наследник в Лондоне. Который не знал, что у папы будет «пополнение». Который не знал, как папа «оптимизировал активы» своей бабушки.
Виктор медленно встал.
— Илона, Аркадий. Выйдите.
Они вышли. Мы остались одни. В стеклянном аквариуме, над Москвой.
— Чего ты хочешь, Марина? — он процедил это сквозь зубы.
— Я? — я посмотрела в окно. — Я хотела в Вену. Хотела кофе и оперу.
— Не дури.
— Я хочу... — я повернулась к нему. — Я хочу уйти. Просто уйти отсюда.
— Подпишешь...
— Я ничего не подпишу. Ни отказ. Ни... «продажу».
— Тогда ты не выйдешь отсюда. Я вызову полицию.
— Вызывай. — я улыбнулась. — А я позвоню Кириллу. Прямо сейчас. Расскажу ему про Илону. Про дарственную. Про «попытку хищения». Пусть послушает. Он же у тебя «управляет активами». Пусть оценит... риски.
Я достала телефон. Набрала номер сына.
Рука Виктора метнулась через стол и схватила мой телефон. Он сжал его так, что хрустнул корпус.
— Ты...
— Я, — сказала я. — Сорок лет, Витя. Я была твоей тенью. Я была мебелью. Но даже у мебели есть... память.
Он смотрел на меня. И я видела, как в его мозгу-компьютере проносятся варианты. Угрозы. Подкуп.
— Что, — повторил он. — Ты. Хочешь.
— Квартиру. Мою. В Ясенево.
— Она моя, — прорычал он. — Законно.
— Мы оба знаем, как она стала твоей. Ты оформишь на меня дарственную. Обратно. Сегодня. И...
— И?
— И миллион.
Он рассмеялся.
— Пять. — сказала я. — Пять миллионов. За сорок лет. И за эту тетрадь.
Он перестал смеяться.
— У тебя...
— ...нет выбора, Витя. Потому что у меня... больше нет страха. Ты сам его у меня забрал. Вместе с деньгами.
Он смотрел на меня. Долго.
А потом нажал кнопку селектора.
— Аркадий. Зайди. Переделай бумаги.
Часть 6. Обратная дарственная
Аркадий Львович не задавал вопросов. Пираньи не задают вопросов, они просто меняют направление. Он печатал на своем ноутбуке с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь.
Виктор молча стоял у окна, спиной к нам. Илона так и не вернулась.
Над Москвой сгущались сумерки.
Через двадцать минут передо мной лежали два документа.
Договор дарения. Виктор Петрович... дарит Марине Глебовне... квартиру по адресу...
И соглашение о переводе средств. Пять миллионов рублей. В качестве «добровольной компенсации».
Взамен... я подписывала тот самый отказ от всего остального имущества. От Фрунзенской, от Барвихи, от его бизнеса, о котором я не имела ни малейшего понятия. И... соглашение о неразглашении.
— А тетрадь? — спросил Виктор, не поворачиваясь.
— А тетрадь... — я посмотрела на мамин дневник. — ...останется у меня. На память.
— Я не могу... — начал Аркадий.
— Она останется у меня, — твердо повторила я. — Как... гарант.
Виктор резко повернулся.
— Ты думаешь, я на этом не остановлюсь? Ты думаешь, я не найду способ...
— Нет, Витя. Ты не найдешь. Потому что если ты еще что-нибудь сделаешь... я отдам эту тетрадь Илоне. — я улыбнулась. — Ей, наверное, будет интересно почитать, на что ты способен ради «оптимизации». Беременным полезно знать, с кем они живут.
Это был удар ниже пояса. Я знала. И мне было все равно.
Он научил меня играть в его игры.
Мы подписали. Его ручкой. Мой экземпляр Аркадий Львович брезгливо положил в дешевую пластиковую папку.
— Деньги поступят на ваш счет в течение часа, — процедил он. — Нотариальное заверение дарственной — завтра в десять. Наш нотариус вам позвонит.
— Я приду со своим, — сказала я.
Аркадий скривился.
— У вас нет своего.
— Найду.
Я встала. Положила тетрадь и папку в сумку.
— Марина, — сказал Виктор. Он все еще стоял у окна. — Я...
Я ждала. Что он скажет? «Прости»? «Я не хотел»?
— Ты... пожалеешь об этом.
— Я уже жалею, Витя. — сказала я. — О сорока годах.
Я вышла из «Вены». Прошла мимо модели-секретарши. Вызвала лифт.
В лифте меня накрыло. Я сползла по зеркальной стене. Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. Я не плакала. Это было... что-то другое. Освобождение? Нет.
Это была... пустота. Выжженная земля.
Я победила?
Я отвоевала свою квартиру и получила... отступные.
Но какой ценой? Я стала... им. Такой же, как он. Я шантажировала. Я угрожала. Я использовала его новую женщину и нерожденного ребенка.
Я опустилась на его уровень.
Лифт открылся на первом этаже. Я вышла в гулкий холл.
На телефон пришло СМС.
«Зачисление средств. 5 000 000 руб.»
Я посмотрела на эту цифру.
Семь нулей, которые я «украла» утром, превратились в... шесть нулей.
Моя жизнь усохла.
Но...
Я вышла на улицу. Шел мелкий, противный дождь.
Я была одна. В Москве. С пятью миллионами на счету и квартирой в Ясенево, которую еще нужно было отвоевать у нотариуса.
Я не чувствовала себя победительницей.
Я чувствовала себя... выжившей.
После кораблекрушения, которое сама и устроила.
Я дошла до метро «Павелецкая». Спустилась в гулкое, теплое чрево.
Я не была в метро... лет пятнадцать. Виктор говорил, что это «небезопасно» и «пахнет».
Пахло. Пахло людьми. Жизнью.
Я купила «Тройку». Приложила ее к турникету.
И поехала домой.
В Ясенево.
Часть 7. Дом, где не горит свет
Квартира в Ясенево встретила меня той же пылью и запахом нафталина.
Я не стала включать свет. Просто прошла на кухню и села на старую, еще мамину, табуретку.
Пять миллионов.
Я могла бы... что? Купить машину. Улететь, наконец, в Вену. Одна.
Я смотрела в темное окно. Во дворе кто-то заводил «жигули». Соседка сверху громко смотрела телевизор.
Я была дома.
И я была... нигде.
Следующий день был адом. Нотариус. Адвокат Виктора, который смотрел на меня, как на таракана. Мой. Я нашла его по объявлению в интернете — «Семейные споры. Дешево». Молодой парень в мятом костюме, который, кажется, боялся адвоката Виктора больше, чем я.
Но... мы сделали это.
К вечеру у меня на руках была бумага. Я — собственник.
Я вернулась в Ясенево.
Первое, что я сделала, — вытащила из шкафа все эти чехлы-саваны. Собрала их в мешок и вынесла на помойку.
Потом я три дня отмывала квартиру. Я терла полы, скоблила окна, отмывала въевшийся жир на кухне. Я работала руками до ломоты в спине. Я засыпала, едва коснувшись головой дивана, и впервые за много лет не пила снотворное.
На четвертый день я поняла, что в квартире нет еды.
Я пошла в магазин. Не в «Азбуку Вкуса». В обычную «Пятерочку» у дома.
Я ходила между рядами. Гречка. Макароны. Картошка.
Я... не знала, что купить. Что я вообще ем? Что я люблю?
Сорок лет я покупала то, что «полезно» Виктору, что «любит» Кирилл, что «надо» для приемов.
Я стояла посреди магазина и чуть не плакала.
— Женщина, вам помочь? — ткнула меня в бок тележкой сердитая бабуля. — Не стойте на проходе!
Я схватила пачку пельменей «Русский хит» и пошла на кассу.
Вечером я сидела на своей отмытой кухне. Ела эти жуткие пельмени с уксусом.
И вдруг поняла — я не знаю, что делать дальше.
Мне пятьдесят восемь. У меня есть квартира и пять миллионов. На сколько их хватит? На год? На пять?
У меня нет работы. У меня нет... ничего.
Я зашла на «Хэдхантер». «Искусствовед», «Сотрудник архива»... Везде требовался «опыт работы», «знание ПК», «английский».
Я... я ничего не умею. Я — профессиональная жена. Функция. А эту функцию у меня отобрали.
Я посмотрела на экран. «Кирилл».
Сын.
Сердце ухнуло. Виктор все-таки...
Я взяла трубку.
— Мам?
— Кирюша...
— Мам, что происходит? Я не могу дозвониться отцу. Его... Илона сказала, что он «в отъезде». А у тебя... У тебя номер не отвечал. Что у вас случилось?
Я молчала. Что я ему скажу? «Сынок, твой отец — монстр, который обобрал мою мать, а я шантажом выбила из него свою квартиру»?
— Мы... Мы с отцом... — я сглотнула, — ...развелись, Кирюша.
Тишина на том конце.
— Как... развелись? Когда? Почему?
— Так... так получилось, сынок.
— Это... это из-за денег? — его голос стал жестким. Таким же, как у Виктора. — Мам, что ты сделала? Отец сказал, что ты... «нестабильна». Что ты...
— Что я, Кирилл? — я вдруг разозлилась. — Что я украла у него что-то?
— Он сказал, что ты... забрала очень много. Что ты...
Я слушала, как мой сын, мой мальчик, повторяет слова своего отца. Про «нестабильность». Про «неадекватность». Про то, что я «не ценю» то, что он для меня делал.
Виктор не просто забрал у меня сорок лет. Он забрал у меня и сына.
— Кирилл. Я... я живу в Ясенево. В бабушкиной квартире.
— В Ясенево? — он искренне удивился. — А... а Фрунзенская? А дача?
— Это все... у отца.
— То есть... он... он выгнал тебя? С... ничем?
И вот тут... в его голосе прорезалось что-то... человеческое. Не «управляющий активами», а... сын.
— Мам?
— У меня все хорошо, Кирюша. — сказала я. — У меня есть квартира. И...
Я посмотрела на пачку пельменей.
— ...и пельмени.
— Мам, я не понимаю. Что-то... что-то не сходится. Отец... Я прилечу.
— Не надо, Кирюша. У тебя работа.
— Я прилечу, — отрезал он. — Послезавтра.
Он повесил трубку.
Я сидела и смотрела на телефон.
Он прилетит.
Он увидит ее. Илону. Он увидит...
Война не закончена. Она только... она переходит на новую территорию. На территорию моего сына.
И я поняла, что Виктор не отступит.
Он подписал дарственную. Он отдал мне пять миллионов. Но он не простил мне... победы.
И он ударит. Через Кирилла.
Часть 8. Вкус настоящей еды
Два дня я жила как в тумане. Я убирала. Я ходила в магазин. Я даже... сходила в парикмахерскую у метро. Сделала «химию». Зачем? Не знаю. Наверное, чтобы та, другая Марина, в кашемировом пальто, окончательно умерла. Теперь я была... похожа на тех бабушек у подъезда.
Кирилл позвонил из такси.
— Мам, я еду. Адрес... Ясенево? Ты серьезно?
Он приехал. Взрослый, чужой мужчина в дорогом пальто, пахнущий лондонским смогом и успехом. Он вошел в мою двухкомнатную квартиру и... растерялся. Он не помещался в этой прихожей.
— Мам...
— Проходи, Кирюша. Руки мой. Я... я суп сварила.
Я сварила суп. Обычный, куриный. Первый раз за двадцать лет. Не по рецепту из «Гастронома», а... как мама учила.
Он сел за кухонный стол. Тот самый, за которым я делала уроки.
— Мам, что происходит? — он не трогал суп. — Я звонил отцу. Он... он не взял трубку. Я позвонил Илоне.
— И что?
— Она... она сказала, что они... женятся. Что у них будет ребенок. — он смотрел на меня. — Мам. Ты... ты знала?
— Знала, — кивнула я.
— И... ты поэтому ушла?
— И поэтому тоже.
— И... ты... забрала деньги? — он все-таки спросил это.
— Я попыталась, — честно сказала я. — А твой отец... оказался умнее.
И я рассказала.
Я не знала, зачем. Я просто... больше не могла врать.
Я рассказала про «Националь». Про «Вектор Права». Про доверенность, которую я подписала.
И... про бабушкин дневник. Про дарственную.
Кирилл сидел, бледный. Он не перебивал.
Когда я закончила, он долго молчал.
— Я... я не знал, — наконец сказал он. — Про бабушку. Я... я думал, она сама...
— Мы все так думали.
— Но... мам. Ты... ты шантажировала его? Этой тетрадью?
— Да, — сказала я. — А он шантажировал меня тюрьмой. Мы... мы стоим друг друга, Кирюша.
Он встал. Подошел к окну.
— Он... он же мой отец. Он... он не мог...
— Мог, — сказала я. — И сделал.
Он повернулся ко мне.
— А что... что с Сергеем? Ну, с этим...
— Не знаю. — я пожала плечами. — Надеюсь, уехал. Надеюсь, жив.
Кирилл посмотрел на меня. Долго. Как будто... видел в первый раз.
— Мам...
— Ешь суп, — сказала я. — Остынет.
Он сел. Взял ложку. Зачерпнул.
Попробовал.
— Знаешь, — сказал он, — я... я не ел такого супа... с детства.
Он ел. А я смотрела на него. И я не знала, что будет дальше.
Позвонит ли он отцу? Назовет ли меня... шантажисткой? Поверит ли мне?
Он доел. Поставил тарелку.
— Значит... это все? Ты... ты теперь здесь?
— Я теперь здесь, — кивнула я.
— А... деньги? Эти... пять миллионов? Ты... что ты будешь с ними делать?
— Не знаю. — сказала я. — Может... зубы вставлю.
Он вдруг улыбнулся. А потом... рассмеялся.
И я... я тоже засмеялась.
Мы сидели на кухне в Ясенево, в квартире, пахнущей нафталином и куриным супом, и смеялись. Смеялись над этим... абсурдом.
(Пауза. Музыка становится тише, спокойнее.)
Финал. Горькая победа.
Прошло полгода.
Я не вставила зубы. Но... я нашла работу.
Как-то я пошла гулять в наш старый Битцевский парк. И забрела... в усадьбу. Ту самую, где я работала в архиве, когда мы с Виктором только поженились.
Там все пришло в запустение. Но... музейчик остался.
И я... я просто зашла и спросила: «Вам... сотрудники не нужны?»
Они посмотрели на меня, на мою «химию», на мое старое пальто.
Но... меня взяла директор. Старушка, которая еще помнила меня... той, двадцатилетней.
Я разбираю архивы. За двенадцать тысяч рублей в месяц.
Я пахну пылью, как и боялся Виктор.
И... я счастлива.
Нет. Это не то слово. Я...
Я... на своем месте.
Кирилл? Он вернулся в Лондон. Он не звонил отцу. Но... он звонит мне. Каждое воскресенье. Мы не говорим о том дне. Мы говорим о погоде. О том, что в парке распустились крокусы. О том, что... суп в тот день был вкусный.
Он присылает мне деньги. Я их не трачу. Я складываю их на счет. Не на тот. На новый.
Виктор? Не знаю. Аркадий Львович прислал мне бумаги о разводе. Я подписала.
Илона, кажется, родила.
Меня это не волнует.
Мои пять миллионов... лежат. Я их не трогаю. Это... мой «золотой парашют». Только настоящий. Тот, который я заработала не... не кражей, а...
Да, шантажом.
Это... горькая победа.
Я не стала лучше. Я не... простила. Я не «поднялась над ситуацией».
Я — выжила.
Я сижу в пыльном архиве. Перебираю пожелтевшие карточки. И впервые за сорок лет я не «жена Виктора», не «мать Кирилла».
Я — Марина. Просто Марина.
Иногда я достаю мамину тетрадь. Я не перечитываю ее. Я просто держу ее в руках.
Это... якорь.
Это... напоминание о том, что даже у мебели, даже у тени... есть своя история. И свое право на...
Нет, не на месть.
А на... жизнь.
Даже если она начинается в пятьдесят восемь. В Ясенево. И пахнет пылью.
Это... и есть свет в конце. Он не яркий. Он... тусклый. Как лампочка в нашем архиве.
Но мне...
Мне... хватает.