Знаете, есть такой холод… Он не от погоды. Он рождается где-то в солнечном сплетении, когда земля буквально уходит у вас из-под ног. У меня так было дважды. Первый раз – когда маму хоронили. А второй – в тот четверг, когда я приехала в наш старый дом на Автозаводе.
Я просто хотела забрать мамины портьеры. Тяжелые, бархатные, ещё чехословацкие. Павлик, сын мой, просил на дачу повесить. Я открыла калитку своим ключом… а в доме – чужие люди. Не гастарбайтеры, не арендаторы. Хозяева. Мужчина в дорогом спортивном костюме и женщина с такой укладкой, знаете, волосок к волоску.
Я стою в прихожей, пахнет пылью и свежей краской, а этот мужчина вежливо так мне говорит: «Вы, простите, к кому? Мы тут… ну, уже всё. Наше».
Я лепечу, что это дом моих родителей. Что я – Марина Викторовна. А он кивает. «А, так вы сестра Антона? Очень приятно. А мы – новые владельцы. Вот, договор».
И он показывает мне бумаги. И я вижу… Я вижу подпись. Якобы мою. Что я, значит, дала брату Антону полную доверенность на продажу своей доли. И я смотрю на эту подпись, а у меня руки начинают так мелко-мелко дрожать. Потому что я никогда. Никогда, слышите? Я не подписывала этой доверенности.
Антон не отвечал. Телефон был выключен. Он просто исчез. Испарился. А я осталась стоять посреди моего дома, где пахло чужой краской, и понимала: меня предал самый близкий человек. Брат продал наше прошлое. Но я тогда ещё не знала, что худшее – впереди. Я ещё не нашла ту самую синюю папку. Второй экземпляр договора. Тот, который брат приносил мне полгода назад. Тот, на котором моей подписи… не было.
Часть 1. Тишина
Первые сутки – это туман. Я как-то доехала от Автозавода до своей двушки на Мещере. Села на кухне. Не раздеваясь. Телефон лежал на столе. Я смотрела на него, а он молчал.
Антон. Мой старший брат. В детстве он казался мне защитником. Да, он всегда был… легким. «Прожигателем жизни», как говорила мама. Пока я корпела над уроками, потом – над университетскими конспектами, потом – над тетрадками своих учеников (я же учительница младших классов, знаете, «первая моя учительница»), Антон всегда «решал вопросы». Какие-то схемы, быстрые деньги, которые так же быстро исчезали.
Родители вздыхали, но прощали. Он же старший. Он «искал себя». А я… а что я? Я – надежная. Я – та, что привезет лекарства. Та, что посидит с больной мамой. Та, что организует похороны. Я думала, это нормально. Это же семья.
Я набрала его номер. Раз. Десять. Пятьдесят. «Аппарат абонента выключен». Я написала ему во всех мессенджерах. Одно серое крыжико. Он меня заблокировал. Заблокировал, продав наш дом.
Вечером приехал сын. Павлик. Ему двадцать три, он уже отдельно живет, программист, серьезный парень. Увидел меня, бледную, на кухне, и всё понял без слов.
«Мам, что?»
Я рассказала. Про дом. Про доверенность.
Он сжал кулаки. «Дядя Антон… Мам, как он мог? Это же… это же мамин дом! Я не верю».
«Я тоже, Паш. Я тоже не верю».
Он начал кому-то звонить, каким-то юристам. А я пошла в комнату. Мне нужен был воздух.
Я открыла шкаф, где лежали родительские документы. Старые альбомы, свидетельства о рождении. И среди них – та самая папка. Синяя, картонная, на завязках. Я её хорошо помнила.
Антон принес её полгода назад. Весь такой деловой, пахнущий дорогим парфюмом. «Маринка, тут по дому. Надо бы его продать. Чего он стоит? А деньги поделим. Вот, глянь бумаги, тут доверенность на меня, я всем займусь, тебе бегать не придется».
Я тогда на него посмотрела строго. Я как раз проверяла диктанты. «Антон, какой продать? Это память. Да и куда мы мамины вещи денем? Нет. Я ничего подписывать не буду».
Он тогда психанул. «Ну и сиди в своей ностальгии! Как собака на сене! Вечно ты всё портишь!»
Хлопнул дверью. А папку… папку забыл. Или оставил. Думал, я передумаю.
Я развязала тесёмки. Руки дрожали так, что я еле попадала.
Внутри лежал черновик договора купли-продажи. И тот самый бланк доверенности. Пустой. Незаполненный. А сверху, приколотый скрепкой, листок из блокнота, где я своей рукой тогда написала ему расчеты: сколько стоит коммуналка, сколько нужно на ремонт крыши. И внизу жирно подчеркнула: «ПРОДАВАТЬ НЕ БУДУ».
Я выдохнула. Вот оно. Это не просто мои слова. Это доказательство.
Я достала телефон и открыла ту фотографию, которую успела сделать в доме. Фотографию «моей» подписи на договоре у новых жильцов.
Я положила её рядом со своим паспортом.
Они были похожи. Очень. Антон, видимо, долго тренировался. Но… наклон был не тот. И завиток у буквы «М»… он всегда делал его круглее, а у меня он – острый.
Это была подделка. Искусная, дорогая, но – фальшивка.
И холод в груди сменился огнем. Яростью. Он не просто обманул меня. Он растоптал мою волю. Он подделал меня.
Я набрала Павлику. «Паш, у меня есть кое-что. Найди мне лучшего юриста, какого сможешь. Я это так не оставлю».
Я ещё не знала, что этот звонок – только начало. Я думала, что закон на моей стороне. Я думала, что справедливость – это просто. Я не знала, что впереди меня ждет встреча не с юристами. А с теми, кому мой брат был должен гораздо больше, чем мне.
Часть 2. Добросовестный приобретатель
Юриста звали Михаил Сергеевич. Друг пашиного начальника. Офис в центре, на Покровке. Немолодой, очень спокойный, в очках с толстой оправой. Он внимательно выслушал меня, не перебивая. Изучил мою синюю папку. Изучил фотографию поддельной подписи.
Я закончила свой сбивчивый рассказ. Я была на взводе, готова к бою. Я же учительница, я привыкла, что есть «правильно» и «неправильно». Вот – «неправильно».
«Мы должны немедленно подать в суд! – выпалила я. – Признать сделку недействительной! Это же мошенничество!»
Михаил Сергеевич снял очки. Потер переносицу. И посмотрел на меня так, как я смотрю на первоклассника, который пытается съесть пластилин.
«Марина Викторовна… Всё, что вы говорите, – правда. Эмоционально. Но юридически…»
Он сделал паузу.
«Юридически у вас почти нет шансов вернуть дом».
Я не поняла. «Как? Но… подпись же! Вот, экспертиза…»
«Экспертиза докажет, что подпись поддельная. Допустим. Но покупатели… они – добросовестные приобретатели».
Это словосочетание я слышала впервые. «Добросовестные…»
«Они купили дом. Они заплатили деньги. Они не знали и не могли знать, что доверенность поддельная. Она, скорее всего, была заверена нотариусом. Либо чёрным, либо… обманутым. Суд защитит их право собственности. Они – жертвы, как и вы».
У меня потемнело в глазах. «То есть… всё? Конец? Дом продан, и я ничего не могу сделать?»
«Вернуть дом – крайне маловероятно, – сухо констатировал юрист. – Это займет годы, кучу денег на суды, и результат будет… никакой. Вы просто вымотаете себе все нервы. Новых жильцов не выселят».
Я вцепилась в ручки кресла. «Но… должен же быть выход! Не может же быть так, что он… он просто украл у меня половину дома, и ему ничего за это не будет?»
Михаил Сергеевич снова надел очки.
«Будет. Если мы пойдем другим путем. Не гражданским иском о возврате имущества. А уголовным делом».
Я кивнула. «Да. Я готова».
«Вы не поняли, – он повысил голос. – Уголовное дело по статье "Мошенничество в особо крупном размере, совершенное группой лиц по предварительному сговору". Ваш брат – не один. Ему помогали. Нотариус, риелторы… Это – тюрьма. Реальный срок. Лет на пять-шесть, а то и больше».
Он посмотрел мне прямо в глаза.
«Вы должны написать заявление. Не на "сделку", а на брата. Вы готовы посадить Антона?»
И вот тут… вот тут весь мой праведный гнев дал трещину.
Посадить. Родного брата.
Я видела его не взрослым сорокапятилетним мужиком, а тем мальчишкой, который тащил меня на санках. Который заступался, когда меня во дворе обижали.
Да, он всегда был… непутевым. Но – тюрьма?
«Я… я не знаю, – прошептала я. – Мне нужно подумать».
«Думайте, – кивнул Михаил Сергеевич. – Но учтите. Если мы идем этим путем, нам нужно его найти. Быстро. Потому что, если он сбежал с деньгами, он уже, скорее всего, заметает следы. И ещё одно».
Он открыл мою синюю папку.
«Этого, – он ткнул пальцем в мой листок с отказом, – мало. Это косвенное доказательство. Нам нужно прямое. Нам нужно, чтобы он признался. Или нам нужно найти тех, кому он был должен».
Я вышла с Покровки на Большую Печерскую. Город шумел, люди спешили по делам. А я шла и не видела ничего.
Посадить брата.
Или… смириться? Смириться с тем, что у меня украли не просто квадратные метры. У меня украли место, где я выросла. Где каждый гвоздь в стене был знаком.
Я позвонила Павлику.
«Мам, ну что?»
«Паш, юрист сказал… или тюрьма, или ничего».
Паша помолчал.
«Мам. А ты вспомни, как ты плакала, когда бабушка умерла. Как ты этот дом обихаживала. А он… Мам, он не думал о тебе, когда подпись подделывал. Не думал. Почему ты должна о нем думать?»
Слова сына отрезвили. Он прав. Это была не ошибка. Это был выбор. Его выбор.
«Ты прав, сынок. Я… я попробую его найти. Сначала – сама. Я должна посмотреть ему в глаза».
«Мам, не надо! Это опасно! Он…»
«Я должна. Я не пойду в полицию, пока не поговорю с ним».
Я повесила трубку. Куда мог поехать Антон? У него не было друзей, которым бы он так доверял. Заграница? Вряд ли, с его долгами. Он должен был где-то залечь на дно.
И тут я вспомнила.
У него была квартира. Не его. Он её снимал. Давно. Зачем – никогда не говорил. «Для встреч», – отмахивался он.
Я знала адрес. Улица Бекетова. Недалеко от Дворца Спорта.
Я поймала такси. Я ещё не знала, что эта квартира – не укрытие. Это – эпицентр его катастрофы.
Часть 3. Квартира на Бекетова
Квартира на Бекетова. Старая хрущевка на пятом этаже без лифта. Я поднялась, у меня сбилось дыхание. То ли от лестницы, то ли от страха.
Я позвонила. Тишина. Ещё раз. Никого.
Я подергала ручку. Заперто.
Я спустилась вниз. Села на лавочку у подъезда. Стандартный план, которому учат в фильмах: ждать. Но я не следователь. Я учительница. Через час я замерзла.
Из подъезда вышла бабушка с собачкой.
«Вы к кому, милая?»
«Я к Антону, из шестьдесят пятой. Брату. Не открывает».
Бабушка поджала губы. «Ох, к Антоше… Так нет его. Съехал. С месяц уж как. Он и так-то редко бывал, а тут – съехал. Хозяйка приходила, ругалась страшно. Говорит, за три месяца не заплачено».
Съехал. Месяц назад. То есть, как раз тогда, когда провернул сделку.
«А… вы не знаете, куда? Может, вещи вывозил?»
«Да какие там вещи! – хмыкнула бабушка. – Вынесли в двух сумках всё. Он да… женщина с ним была. Яркая такая. Не жена. Жена-то его, Любка, давно сбежала».
Женщина. Новая деталь.
«Спасибо вам, – сказала я и пошла к остановке.
Ноги не несли. Хозяйка. Если он должен хозяйке, может, она что-то знает?
Я вернулась к подъезду. Посмотрела на ящики. Квартира 65. Ящик был забит рекламой. Я машинально сунула туда руку. И пальцы наткнулись на что-то твердое, завалившееся за край.
Это был не спам. Это было извещение.
Я вытащила его. Помятый серый листок.
«Извещение о просроченной задолженности».
И название… "БыстроЗайм-Гарант". Микрофинансовая организация. Та самая, чью агрессивную рекламу крутили по всем местным каналам.
И сумма. Сумма была… Я не поверила глазам. Триста тысяч рублей. С пенями и штрафами – почти полмиллиона.
Это был не просто долг. Это была удавка.
У меня в голове что-то щелкнуло.
Это не была спонтанная идея. Это был план. Он взял деньги в МФО, не смог отдать. Проценты набежали до космических. Ему пригрозили. И он… он пошел на крайнюю меру. Он продал дом, чтобы расплатиться.
Но… дом стоил миллионов десять. Даже если наша доля – пять. Куда делись остальные деньги?
Я поехала домой. Включила компьютер. Начала искать. «БыстроЗайм-Гарант».
Первые же ссылки – отзывы. И это был не просто банк. Это были… коллекторы. Жесткие, беспринципные. В отзывах люди писали про угрозы, про расписанные подъезды, про ночные звонки.
Я нашла их сайт. На сайте был раздел. Маленький, неприметный. «Наши должники».
Я нажала. И увидела его.
Фото было старое, ещё с паспорта, который он потерял лет пять назад. Антон. Улыбающийся, нагловатый. И подпись: «Внимание! Розыск! Мошенник. Скрывается от обязательств».
Он был должен не только мне. Он был должен людям, которые не ходят в суды.
Я поняла две вещи.
Первое: он в страшной опасности.
Второе: мне нельзя его искать в открытую.
Я снова позвонила Михаилу Сергеевичу, юристу.
«Михаил Сергеевич, это снова я. Я не буду писать заявление в полицию. Пока. Но мне нужно его найти. У вас… у вас есть кто-то, кто может это сделать? Неофициально».
Он долго молчал.
«Марина Викторовна, вы в опасную игру ввязываетесь. Эти МФО – это не шутки. Это, по сути, бандиты».
«Я знаю. Но я должна понять, что случилось. Куда делись деньги? И… с ним была женщина».
Юрист вздохнул. «Хорошо. Есть у меня один человек. Бывший "опер". Дорого. Но надежно. Я дам ему ваш номер. Ждите звонка».
Звонок раздался через час. Хриплый, прокуренный голос.
«Марина Викторовна? От Михаила. Меня зовут Игорь. Диктуйте данные. Имя, фото, где видели последний раз. И… деньги вперед».
Я перевела ему почти всю свою зарплату. Вечером того же дня он прислал мне сообщение:
«Клиент ваш – дурак. Он влез не просто в МФО. Он влез в игровую кабалу. Он играл. В подпольных казино. Проигрывал. Бра́л в МФО, чтобы отыграться. Проигрывал снова. Сумма там не полмиллиона. Там – миллионы. Дом он продал, чтобы закрыть долги. И, судя по всему, закрыл».
У меня отлегло от сердца. Хоть так.
Но Игорь тут же прислал второе сообщение.
«Но есть нюанс. Он закрыл не всё. Он кинул своих "партнеров" по игре. И он кинул женщину, которая его в это втянула. Они ищут его так же, как и вы. Только цели у них другие».
Я сидела в темноте. Звук сообщений вибрировал в тишине.
И тут пришло третье.
«Я его почти нашел. Это не Сочи. И не Москва. Он залег на дно совсем рядом. В нашей области. Пансионат "Волжский Утёс". Номер триста двенадцать. Но я бы вам не советовал туда ехать одной».
Часть 4. Волжский Утёс
«Волжский Утёс». Я знала это место. Старый советский пансионат на том берегу Волги. Туда ещё паром ходил, а зимой – ледовая переправа. Место тихое, затерянное среди сосен. Идеально, чтобы спрятаться.
Игорь, детектив, был прав. Одной ехать – безумие. Я позвонила Павлику.
«Паш, я его нашла».
«Где?! Мам, я еду с тобой!»
«Нет. Нет, сынок. Ты не должен в этом участвовать. Это… это моё. Между мной и им. Я просто хочу, чтобы ты знал. Если я не выйду на связь до вечера… звони Игорю. У него адрес».
«Мама! Не смей! Это…»
«Паша. Я – учительница. Я сорок минут могу держать класс из тридцати оболтусов. Я справлюсь с одним испуганным мужчиной».
Я соврала. Мне было страшно. Страшно до тошноты.
Я оделась неброско. Взяла такси до парома.
Волга была широкой, серой. Ветер трепал волосы. Я смотрела на удаляющийся Нижний, на его кремль на горе, и думала: зачем? Зачем он всё это сделал? Неужели эти деньги стоили того, чтобы потерять… всё?
Пансионат встретил меня запахом хвои и кислой капусты из столовой. Тишина. Редкие пенсионеры играли в шахматы в холле.
Я нашла третий корпус. Поднялась на третий этаж.
Дверь в триста двенадцатый номер была приоткрыта. Изнутри доносились голоса.
Мужской. Антона. И женский. Молодой, капризный.
Я толкнула дверь.
Комната была убогой. Две кровати, шкаф, телевизор «Горизонт» на тумбочке.
Антон сидел на кровати, обхватив голову руками. Он был небрит, осунулся, постарел лет на десять.
Напротив него, у окна, стояла она.
Молодая, лет тридцати. Хищная красота. Яркие, нарощенные ресницы, блонд. Халатик, едва прикрывающий то, что не принято показывать в пансионатах.
Она курила.
Они меня не сразу заметили.
«…ты обещал! – капризно тянула она. – Ты обещал, что мы уедем на Бали! Что мы "вложим" деньги и будем жить! А мы сидим в этой дыре! Где деньги, Антон?»
«Света, тише! – шипел он. – Какие деньги? Я всё отдал! Этим… И тебе! Я всё в твое "дело" вложил! Ты же сказала – стопроцентный доход!»
И тут я поняла.
Это не была «любовь». Это было… ещё одно мошенничество.
Он продал дом. Часть отдал тем, кому был должен за карты. А вторую часть… большую… отда_л ей_. В какую-то финансовую пирамиду.
Он, мошенник, сам стал жертвой мошенницы.
Я шагнула в комнату. «Антон».
Он поднял голову.
Я никогда не забуду его взгляд. В нем не было раскаяния. Не было стыда.
Только животный страх. И злость.
«Ты… – прохрипел он. – Как? Как ты меня нашла?»
Он вскочил, загораживая собой эту Свету.
Света оглядела меня с ног до головы. Оценила мою простую куртку, мои немолодые глаза.
«Антоша, – лениво протянула она, выпуская дым мне в лицо. – Это и есть твоя сестра? Которая "правильная"? Учителка?»
Она усмехнулась.
«Так вот, Марина… как вас там… Викторовна. Денег нет. И не будет. Мы их вложили. В очень серьезный проект. Так что – уходите. Вы мешаете нам отдыхать».
Она была так уверена в себе. А Антон… он просто стоял и молчал. Он позволил этой девчонке, которая его же и обобрала, хамить мне. Мне. Его сестре.
Во мне что-то перегорело. Весь страх ушел.
Я посмотрела не на неё. Я посмотрела на него.
«Антон, – мой голос стал твердым, таким, каким я отчитываю директрису. – У тебя пять минут. Мы выходим и говорим. Одни. Без… неё».
Света фыркнула. «Да кто ты такая, чтобы…»
«Я та, – прервала я её, – на чью подпись ты, Антон, сейчас смотришь. Я та, у кого ты украл дом. И я та, кто прямо сейчас может позвонить в полицию. И поверь, искать будут не только тебя. Но и твою… "партнёршу" по "серьезному проекту"».
Света изменилась в лице. Она поняла, что я – не просто обиженная родственница.
Антон задергался. «Марина, не надо… Не надо полиции… Я…»
«Пять минут. Я жду в коридоре».
Я вышла и прислонилась к стене. Ноги не держали.
Я услышала, как в номере начался скандал. Крик Светы. «Ты что, идиот?! Ты ей всё рассказал?!»
А потом – звук пощечины.
И тишина.
Дверь открылась. На пороге стоял Антон. На щеке – красный след.
Он посмотрел на меня волком. «Чего тебе?»
Часть 5. Исповедь слабого человека
Мы вышли на улицу. Моросил мелкий, противный дождь. Мы пошли по аллее, ведущей к обрыву над Волгой.
Он шел впереди, ссутулившись. Я – сзади. Как охранник. Или как… как в детстве, когда я шла за ним, а он вёл меня показывать какое-то «тайное место».
Мы дошли до беседки на краю. Река внизу казалась свинцовой.
«Ну? – он не оборачивался. – Приехала добить? Сказать, какой я подонок? Давай. Я знаю».
«Я хочу знать, зачем, Антон».
Он резко развернулся. Глаза у него были безумные.
«Зачем?! – заорал он так, что вороны вспорхнули с елей. – Ты спрашиваешь, зачем?! А ты поживи моей жизнью! Ты – вся правильная! У тебя – работа, сын-умница, квартира! У тебя всё – по полочкам! А у меня?!»
Он тыкал в себя пальцем.
«Я – вечный неудачник! Вечный "Антоша, который ищет себя"! Мне сорок пять, Марина! А у меня – ничего! Ни-че-го! Долги, развод! Эта Любка твоя хваленая… сбежала, потому что я "недостаточно зарабатывал"!»
«Ты проиграл её деньги, Антон. Не надо».
«Я хотел отыграться! – снова закричал он. – Я хотел один раз… один раз в жизни сорвать куш! Чтобы вы все… чтобы мама… чтобы ты… посмотрели на меня по-другому! Не как на пустое место!»
Это был какой-то детский лепет. Обиженный мальчишка в теле взрослого мужчины.
«И ты решил… сорвать куш… продав наш общий дом? Мамин дом?»
«А что он стоял?! – не унимался он. – Что, он тебе нужен был?! Ты бы там всё равно не жила! Ты бы его в музей превратила! А мне… мне нужны были деньги! Срочно!»
«Коллекторы? "БыстроЗайм"?»
Он вздрогнул. «Ты… знаешь?»
«Я всё знаю. И про казино. И про Свету».
Он сел на мокрую скамейку. Закрыл лицо руками.
«Это она… Она сказала, что есть тема. Что надо вложить. Что через месяц мы всё вернем, и ещё сверху останется. Что уедем. Я… я поверил. Я так хотел… так хотел, чтобы хоть что-то получилось…»
Он говорил. Сбивчиво, путано. Про то, как его «разводили» на картах. Как он брал один займ, чтобы покрыть другой. Как проценты росли. Как ему позвонили и сказали, что если он через месяц не принесет три миллиона, его «найдут в Оке».
«Я испугался, Марина! – он поднял на меня заплаканные глаза. – Я просто испугался! А тут ты… со своим "не продам". Ты же… ты бы мне всё равно не дала этих денег! Ты бы начала меня учить! Как мама!»
Я смотрела на него. И во мне не было ненависти. Во мне не было даже гнева.
Была… брезгливость. И огромная, всепоглощающая усталость.
Он украл у меня дом не из-демонизму. Не из-за жадности. А из-за трусости. Из-за инфантильности. Из-за вечной обиды на то, что он – не такой «успешный», как ему хотелось.
Он прикрывался мамой. Прикрывался мной.
«А Света? – тихо спросила я. – Она… она же тебя обобрала. Ты отдал ей мои деньги. Деньги Павлика. Ты понимаешь это?»
«Она не такая! – он снова вскинулся. – Она просто… она тоже жертва! Её тоже обманули! Мы… мы ждем. Деньги должны прийти…»
Я поняла, что это бесполезно. Он до сих пор верил. Или делал вид, что верил.
«Антон, – сказала я. – Денег не будет. Никаких. Эта Света… она сейчас собирает вещи, пока мы тут говорим. Она сбежит. А ты останешься. Один. С долгами. И со мной».
Он посмотрел на меня. Кажется, до него начало доходить.
«Что… что ты хочешь?»
«Я хочу справедливости. Не мести. Справедливости».
Я достала телефон.
«Я сейчас включу диктофон. А ты мне всё расскажешь. С самого начала. Как ты нашел нотариуса. Как подделал мою подпись. Как получил деньги. И куда их дел. Всё. Дословно».
Он побледнел. «Марина… Зачем?»
«Это моя страховка. Это мой… второй экземпляр договора. Только настоящий».
«Ты… ты меня посадишь?» – в его голосе был животный ужас.
Я посмотрела на него. На этого сломленного, жалкого человека.
«Я не знаю, Антон. Это зависит от тебя. Но если ты сейчас не начнешь говорить… то я просто уйду. И отдам Игорю – детективу, который тебя нашел – команду "Фас". Он сольет твое местонахождение и коллекторам, и тем, кого ты кинул на картах. И Свете. Поверь, полиция – это лучшее, что может с тобой случиться».
Он смотрел то на меня, то на реку внизу, то на корпус, где, вероятно, уже паковала чемоданы его «любовь».
«Ты… ты не сделаешь этого. Ты же… сестра».
В этот момент что-то во мне окончательно сломалось. Вся та жалость, которую я к нему испытывала.
Я молча достала телефон и сделала вид, что набираю номер.
«Игорь? Да. Он здесь. Значит, так…»
«Не надо!!!» – он выбил у меня телефон из рук. Тот упал в грязь. – «Не надо! Я всё скажу! Всё!»
Я подняла телефон. Вытерла его о рукав. И нажала красную кнопку «Запись».
Часть 6. Запись
Он говорил. Он говорил почти час.
Знаете, это было страшнее, чем любой крик. Это была исповедь слабого человека, который винил в своих бедах всех. Погоду, родителей, которые его «недолюбили», жену, которая «не поняла», меня, которая была «слишком правильной».
Но сквозь это нытье проступали факты.
Как он нашел «чёрного нотариуса» через своих игорных знакомых. Как заплатил ему почти полмиллиона за поддельную доверенность. Как нотариус даже не спросил, где «сестра». Как торопил покупателей, скинув цену, лишь бы быстрее получить наличные.
Как в тот же день отдал три миллиона коллекторам у какого-то торгового центра.
И как оставшиеся… семь миллионов… он принес Свете. В спортивной сумке.
«Она сказала, это – вложения. В криптовалюту. Что мы через месяц уедем на Бали».
Он даже не помнил названия «проекта». Он просто отдал деньги.
Я слушала и записывала. Каждое его слово. Каждое «ну, я не знал», каждое «она обещала».
Когда он закончил, он был выжат, как лимон.
«Всё?»
«Всё, – сказала я и выключила диктофон. – Теперь вставай. Мы едем».
«Куда?» – испугался он.
«Домой. В Нижний. Тебе нельзя здесь оставаться. Она вернется. Но не одна. Или те, кому ты всё ещё должен, приедут».
«У меня нет дома. Ты же знаешь, я квартиру…»
«Ты поедешь ко мне».
Он не поверил. «К тебе? На Мещеру?»
«Да. Я не могу позволить, чтобы тебя… покалечили. Не потому, что я тебя простила, Антон. А потому, что ты мне нужен. Для суда».
Я солгала. Я не собиралась его сажать. Но я и не собиралась его спасать. Я просто… не знала, что делать. Я действовала по наитию. Как учительница, которая тащит двоечника к директору.
Мы вернулись в его номер.
Как я и думала, Светы и след простыл. Ушла. Забрала всё ценное, что у него было, – остатки денег, ноутбук. Оставила только пустые бутылки и пачку дешевых сигарет.
Антон сел на кровать и тупо уставился в стену.
«Она… ушла».
«Она ушла, Антон. Собирайся».
Всю дорогу на пароме он молчал. Смотрел на воду.
Я привезла его в свою двушку. Павлик был дома.
Когда он увидел дядю – бледного, грязного, с потухшим взглядом – он скрипнул зубами.
«Мам, это… будет жить у нас?»
«Паша, иди в свою комнату. Пожалуйста».
«Нет. Мам, он продал твой дом! Мой дом! Бабушкин! А ты его… ты его приютила?!»
«Павел! – я повысила голос. – Я сказала, иди в комнату. Я сама разберусь».
Павлик хлопнул дверью.
Я показала Антону на диван на кухне.
«Будешь спать здесь. Телефон – мне».
Он послушно отдал старый, кнопочный телефон.
«Из квартиры – ни ногой. Понял?»
Он кивнул.
Я заперла его на кухне, а сама пошла к сыну.
Паша сидел в наушниках, злой.
«Мам, я не понимаю. Ты… ты его жалеешь?»
Я села рядом. Положила ему руку на плечо.
«Паш, жалость – это последнее, что я к нему чувствую. Но пойми. Если мы его сейчас выгоним, его найдут. И тогда мы не получим ничего. Ни справедливости, ни денег. Ничего. Он – наш единственный рычаг».
«И что ты будешь делать? С этой записью?»
«Завтра я иду к Михаилу Сергеевичу. И мы составим… документ. Я не хочу, чтобы он сидел. Я хочу, чтобы он заплатил».
В ту ночь я не спала. Я слушала, как он ворочается на кухне. А утром…
Утром я проснулась от тишины.
Я вышла в коридор. Дверь на кухню была открыта.
Диван был пуст.
На столе лежала записка. Корявым, детским почерком.
«Марина, прости. Я так не могу. Я всё равно ничтожество. Не ищи меня».
Он сбежал. Он снова сбежал.
Я бросилась к окнам. Но его нигде не было.
Я проверила свои вещи. Кошелек, документы… Всё на месте.
Он ушел.
Я села на тот самый диван, где он спал. Что теперь? Запись есть. А его – нет.
И тут зазвонил мой телефон. Незнакомый номер.
«Марина Викторовна? – голос был хриплый, тот самый. Игорь. – У меня для вас новости. И не уверен, что хорошие. Вашего брата только что забрали. Прямо от вашего подъезда. Не полиция».
Часть 7. Рычаг
У меня земля ушла из-под ног. Во второй раз.
«Кто? Игорь, кто его забрал?!»
«Те самые, – сухо ответил детектив. – Кому он остался должен. Видимо, Света твоя… она его и сдала. За вознаграждение. Они его "пасли" от самого пансионата».
«Что… что они с ним сделают?»
«Ничего хорошего, Марина Викторовна. Вывозить из города не будут. Повезут "на подвал". Давить. Чтобы сказал, где деньги. А денег-то нет».
«Где они?!»
«Я знаю место. Заброшенный завод на окраине Сормово. Но вы туда не сунетесь. Я звоню Михаилу. Дальше – только через силовиков. Готовьте вашу запись».
Он повесил трубку.
Я сидела, оцепенев. Силовики. Полиция. Значит, Антона… будут судить. Но сначала его спасут.
Но если его спасут, запись станет доказательством. И его посадят. За мошенничество.
Я смотрела на телефон. Ждала звонка от Михаила.
Что я делаю? Я… я сейчас спасу его от бандитов, чтобы отдать его под суд.
Павлик вышел из комнаты.
«Мам, что случилось? Где он?»
«Его забрали. Те, кому он должен».
Паша побледнел. «И… что?»
«Детектив сказал, их сейчас… возьмут. Всех. И его, и тех».
И тут до меня дошло.
«Паша, быстро! Одевайся! Мы едем!»
«Куда, мам?! В Сормово?!»
«Нет! К Михаилу! Быстрее!»
Я схватила телефон с записью, синюю папку с черновиком договора. Мы вылетели из дома.
Я не знала, сколько у нас времени.
Мы влетели в офис юриста. Он уже говорил по телефону с кем-то из полиции.
«…да, объект на месте. Мои люди подтверждают. Готовьте группу…»
«Михаил Сергеевич! – закричала я. – Стойте!»
Он закрыл трубку ладонью. «Марина Викторовна, не до вас, тут…»
«Это по моему делу! Не звоните! Не надо полиции!»
Он удивленно посмотрел на меня. «Вы в своем уме? Его там убьют!»
«Нет! – я выдохнула. – Используйте это. Используйте как рычаг!»
Он не понял.
«Позвоните им. Не в полицию. Тем, кто его забрал. У Игоря должны быть их контакты!»
«Что я им скажу?» – юрист начинал злиться.
«Скажите, что у вас есть запись. Полная исповедь. Где он говорит, что отдал все деньги Свете. И что эта запись прямо сейчас лежит в ячейке, и если с ним или со мной что-то случится, она уйдет в прокуратуру. И что он… он готов платить. Но платить будет он. А не выбивать из него».
Михаил Сергеевич смотрел на меня несколько секунд. А потом… он улыбнулся. Едва заметно.
«А вы, Марина Викторовна… опасный человек. Вы не учительница. Вы – переговорщик».
Он набрал Игоря. «Игорь, контакты тех, кто взял клиента. Срочно. И не давай отмашку "Альфе". Жди».
Он получил номер. Набрал его. Включил громкую связь.
«Алло, – голос на том конце был грубым, уверенным. – Слушаю».
«Добрый день. Меня зовут Михаил Сергеевич. Я представляю интересы Марины Викторовны, сестры Антона, который сейчас у вас в гостях».
Пауза.
«Вы адвокат? Он вам не понадобится».
«Я не адвокат, – спокойно ответил Михаил. – Я – держатель информации. У меня на руках сорокаминутная аудиозапись, где ваш… должник… подробно рассказывает, куда дел деньги. А именно – что отдал их некой Светлане под "инвестиции". Денег у него нет. Ноль. Можете его бить, толку не будет. Но…»
Юрист сделал паузу.
«…но есть сестра. И у неё есть к нему имущественные претензии. И она готова… перекупить его долг».
Я дернулась. «Я…»
Михаил прижал палец к губам.
«Что значит "перекупить"?» – голос на том конце заинтересовался.
«Это значит, что вы его отпускаете. Сейчас. Целого и невредимого. А взамен получаете… скажем, сто тысяч. Прямо сейчас. В качестве отступных. И забываете про него. Иначе эта запись уходит в ОБЭП. И за вами придут уже за похищение и вымогательство. А за ним – за мошенничество. Сядут все. Вам оно надо – из-за пустого кармана?»
Тишина. Было слышно, как на том конце кто-то дышит.
«Двести», – наконец, сказал голос.
«Сто пятьдесят. И он выходит за ворота через десять минут», – отрезал Михаил.
«…Хорошо. Куда везти?»
«Никуда. Деньги будут у него. Он сам вам их отдаст. У ворот. Десять минут».
Он повесил трубку.
Я смотрела на него. «Михаил Сергеевич… У меня нет ста пятидесяти тысяч!»
«У вас есть, – он улыбнулся. – У Павла есть. Это – цена. Цена за то, чтобы он не сел. И чтобы его не убили. Это – плата за вашу свободу от него».
Он посмотрел на Павлика. «Паша, быстро. На карту Игорю. Он передаст».
Павлик, бледный, кивнул. Вытащил телефон.
«Мам, это… это все мои накопления. На машину».
«Я знаю, сынок. Я тебе всё верну».
Я смотрела, как уходят деньги. Деньги, которые мой сын копил.
Через пятнадцать минут позвонил Игорь.
«Клиент на свободе. Грязный, напуганный, но целый. Мои ребята его подобрали. Куда везти?»
«К нотариусу, – сказала я. – Прямо сейчас. К любому. И скажите Антону… что запись всё ещё у меня».
Часть 8. Долговая расписка
Мы встретились у нотариуса на окраине. Не в центре.
Антон вошел в кабинет. Его трясло. На скуле – свежий синяк. Видимо, «поговорить» всё же успели.
Он не смотрел на меня. Он не смотрел на Павлика, который стоял у стены, скрестив руки. Он смотрел в пол.
Нотариус, полная женщина в строгом костюме, уже была предупреждена Михаилом. Бумаги лежали на столе.
«Садись, Антон», – тихо сказала я.
Он сел.
Я положила перед ним два документа.
Первый – тот самый черновик из синей папки. Тот, где я полгода назад написала «Продавать не буду».
Второй – новый. Составленный Михаилом.
«Долговое обязательство».
Я, Марина Викторовна, передала… Нет.
«Я, Антон… признаю свой долг перед Мариной Викторовной… в размере пяти миллионов рублей. Что составляет половину рыночной стоимости дома… проданного мной по поддельной доверенности…»
Антон поднял глаза.
«Пять… миллионов? Марина, откуда? У меня нет… у меня копейки нет! Они всё забрали! И эти…»
«Меня не волнует, откуда, Антон, – мой голос был ровным, без эмоций. – Ты продал мою половину дома. Вот её цена. Ты будешь платить. По десять тысяч в месяц. Пятьдесят лет. Мне всё равно. Но ты будешь платить».
«Я… я не смогу… Это… это же…»
«Это – справедливость, – отрезала я. – Ты не сядешь в тюрьму. Я выкупила тебя. У бандитов. За Пашины деньги. Ты будешь платить».
Он посмотрел на Павлика. Павлик не отвернулся.
«Ты можешь не подписывать, – сказала я. – Тогда я выхожу из этой двери. И через десять минут моя аудиозапись… – я похлопала по сумке, – уходит в прокуратуру. Выбор за тобой, Антон. Тюрьма. Или долг».
Он смотрел на ручку. На бумагу.
Я видела, как в нем борется остаток гордости… и страх.
Страх победил.
Он взял ручку. Рука его дрожала так, что он едва мог расписаться.
«Подписываю…»
Он расписался.
Нотариус взяла документ, заверила. Поставила гербовую печать.
Один экземпляр – мне. Другой – ему.
«Всё?» – прохрипел он.
«Всё», – сказала я, убирая бумагу в сумку.
Мы вышли на улицу. Шел первый снег. Редкий, мокрый.
Антон стоял на крыльце, потерянный.
«Марин… – он сделал шаг ко мне. – Мы же… мы же брат и сестра… Может, ты…»
Я остановилась. Посмотрела ему в глаза. Туда, где не было раскаяния. Только страх и жажда, чтобы его снова простили. Снова прикрыли.
«Брат у меня был, Антон. В детстве. Он таскал меня на санках. А ты… ты – чужой мне человек. Который должен мне пять миллионов. Не приближайся ни ко мне, ни к моему сыну. Никогда».
Он отшатнулся, как от пощечины.
«А если… если те… снова?»
«Это твои проблемы, Антон. Ты взрослый мальчик. Учись их решать сам. Не за мой счет».
Я взяла Павлика под руку.
«Пойдем, сынок. Домой. Я тебе пирог испеку».
Мы пошли по улице. Я не оглядывалась. Я знала, что он смотрит нам вслед.
Я чувствовала его взгляд спиной.
Павлик молчал.
«Мам, – сказал он, когда мы уже подходили к остановке. – Ты… ты не увидишь этих денег. Он же не будет платить».
«Я знаю, Паш».
«Тогда зачем? Зачем всё это? Зачем эти сто пятьдесят тысяч…»
«Это не за деньги, сынок. Это – за точку. Я купила себе свободу. Свободу от его вранья, от его долгов, от вечного "Марина, спаси". Я купила себе право… больше никогда его не жалеть».
Я посмотрела на падающий снег. Он ложился на грязный асфальт.
Дом я не вернула. Деньги – потеряла. Но я… я выиграла.
Я выиграла себя.
Финал. Снег
Знаете, прошло полгода.
Антон исчез. Я не знаю, где он. И не хочу знать. Платежей от него, конечно, не поступало. Я и не ждала. Моя долговая расписка лежит в той самой синей папке. Как символ. Как точка.
Дом… В том доме на Автозаводе живут новые люди. Я видела, они поставили новый забор. Наверное, им там хорошо. Я больше не чувствую боли, когда проезжаю мимо. Это просто… дом. Мое прошлое осталось в моей памяти, а не в этих стенах.
Павлику я, конечно, вернула его сто пятьдесят тысяч. Взяла «ученический» кредит в школе. Отдам потихоньку. Он ворчал, но я настояла. Он копил на машину, и он её купит.
Иногда я думаю… правильно ли я поступила? Может, надо было простить? Знаете, как учат… «подставь другую щеку».
А я думаю, что прощение – это не обязанность. Это – выбор. И я выбрала не прощать.
Я выбрала – отрезать.
Потому что иногда, чтобы спасти утопающего, нужно разжать его руки, иначе он утащит тебя на дно вместе с собой.
Моя справедливость – она вот такая. Горькая. Без фанфар. Это не «хэппи-энд», где всё вернулось на круги своя. Это – финал, где героиня просто… выжила. И пошла дальше.
Я всё так же учу детей. Всё так же проверяю тетради. Но что-то изменилось.
Я перестала бояться. Перестала чувствовать себя вечно обязанной.
Я выхожу на свой балкон на Мещере. Смотрю, как зажигаются огни над Волгой, как снег укрывает город.
И я понимаю, что у меня – всё впереди. У меня есть сын. У меня есть работа. У меня есть я.
А дом… Дом – это не стены. Дом – это там, где тебя не предадут.