Знаете, в аптеке есть такой запах. Смесь трав, стерильности и чего-то сладковатого, валерьянки. Он въедается в халат, в кожу. За тридцать лет работы заведующей я научилась по запаху отличать подделку от лекарства. Я думала, что так же разбираюсь в людях. Думала, что мой белый халат — это броня.
А потом в жизнь моего сына, Кирилла, вошла она. Диана.
Четыре миллиона рублей.
Это была не просто сумма на моем накопительном счете. Это была моя крепость. Это была первая квартира Кириллу. Это была моя уверенность, что если, не дай бог, что-то случится со здоровьем — мне не придется стоять с протянутой рукой. Я складывала эту сумму пятнадцать лет, с каждой премии, с каждой подработки, отказывая себе в отпуске на море, в новой шубе.
Кирилл... он хороший парень. Умный, айтишник, работает в крупной конторе у нас, в Нижнем. Но он... мягкий. Всю жизнь без отца, он привык верить. И он ей поверил.
Он привел ее знакомиться полгода назад. Тонкая, как тростинка, глаза — как наша Волга в ноябре, темные и холодные. Она говорила о стартапах, об инвестициях, о большом доме в Кстово, который они "обязательно купят". Я видела, как мой сын на нее смотрит. Как дышит ею. И я... я молчала. Я же мать, я хочу, чтобы он был счастлив.
Две недели назад он пришел ко мне. Сюда, на мою кухню, в нашу сталинку на Бекетовке. «Мам, тут такое дело... Диане не хватает на закрытие сделки по дому. Всего четыре миллиона. Это гениальная схема, мам, мы вернем через три месяца с процентами. Я все проверил».
Она сидела рядом и улыбалась мне. Улыбалась так открыто.
Я перевела деньги на его счет. А он — на ее.
Три дня назад Кирилл должен был получить ключи от их "дома". Диана поехала "за документами" утром. Вечером ее телефон был выключен. Через сутки Кирилл сидел на этой же кухне, только уже один. Белый, как мой халат. Он просто смотрел в одну точку и повторял: "Мам, я не понимаю. Она не могла. Она...".
А я уже все поняла. Я зашла в свой онлайн-банк. Ноль.
Полиция? (Горький усмешок). Они приняли заявление, конечно. "Добровольная передача средств". Гражданско-правовые отношения. "Ищите, — говорят, — женщину".
Я смотрела на сына, который за сутки превратился в старика. И поняла, что она украла не четыре миллиона. Она украла моего ребенка.
Вчера я поехала в контору на Покровке. Частный детектив. Бывший опер, уставшие глаза, вечный запах табака. Он взял предоплату, ксерокопию ее фотографии — единственной, что у нас осталась.
Он позвонил сегодня утром.
"Галина Петровна. Кофе выпейте, присядьте. Никакой 'Дианы Сокольской' не существует. Паспорт — фальшивка. Но я пробил фото по базам. Нашу девочку зовут Марина Ветрова. Из Дзержинска. И, Галина Петровна... у нее очень, очень интересное прошлое. И настоящее. Она никуда не уехала. Она здесь, в Нижнем. И, кажется, она не одна".
Часть 1. Город-призрак
Я сидела в прокуренном кабинетике Семёна — так звали детектива — на Рождественской. Окна выходили во двор-колодец, и в комнате всегда был полумрак. Семён положил передо мной распечатанный лист. Не цветное фото «Дианы» с ее идеальной укладкой, а черно-белый, зернистый снимок из базы данных. Оттуда на меня смотрела совсем другая женщина. Усталая, с темными кругами под глазами и злым, загнанным взглядом.
«Марина Андреевна Ветрова, — Семён постучал ногтем по бумаге. — Двадцать девять лет. Уроженка Дзержинска. Первый привод — в семнадцать, мелкое мошенничество. Потом тишина. Пять лет назад — снова всплыла, уже в Москве. Похожая схема, "инвестиции в недвижимость". Пострадавший — бизнесмен средней руки. Заявление забрал. Видимо, уладили. Или припугнула».
Дзержинск. Это же совсем рядом, сорок минут на электричке. Город-завод, вечный химический запах, который, кажется, висит над ним куполом.
«А что значит "она не одна"?» — спросила я, и голос мой дрогнул.
«Это значит, Галина Петровна, что она работала не в вакууме. Такие аферы с поддельными паспортами, с юридической "чистотой" перевода... у нее есть подельник. Кто-то, кто чистит хвосты и обеспечивает прикрытие. И этот кто-то, скорее всего, сейчас следит, чтобы вы не делали глупостей. Так что в Дзержинск вы не поедете. Я поеду. Вы — сидите дома и пытайтесь растормошить сына».
Я кивнула. Согласилась. А в голове уже стучало: «Дзержинск».
Я вернулась домой. Кирилл лежал на диване лицом к стене. Он не ел вторые сутки.
«Кирилл, вставай. Сынок, надо...»
«Что "надо", мам? — он не повернулся. — Жить? Зачем? Я... я все просрал. Твои деньги, твою жизнь. Я идиот. Она... она, наверное, смеется надо мной».
Я смотрела на его спину. И во мне кипела не жалость. Во мне кипела ярость. Та самая, холодная, дзержинская, химическая. Она отравила моего сына. Я должна была увидеть, откуда она пришла.
Я надела самое простое пальто, не то, в котором ходила на работу. Взяла наличные. Семёну я соврала, что еду на дачу под Бором.
Электричка была полна уставших людей, возвращающихся со смены. Я вышла на вокзале в Дзержинске. Воздух был тяжелый, пахло гарью и чем-то кислым. Я взяла такси по адресу, который Семён продиктовал по телефону — адрес прописки Марины Ветровой.
Это оказалась старая пятиэтажка на окраине, у самой промзоны. Серый, облезлый дом. Я нашла нужную квартиру. Дверь была обита дерматином, из-под которого торчала вата. Я позвонила.
Тишина.
Я позвонила еще раз, настойчивее. За дверью послышалось шарканье. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочке. Я увидела щель, а в ней — выцветший, больной глаз.
«Вам кого?» — просипел женский голос.
«Мне... Марину Ветрову. Я... из социальной службы, по поводу...»
«Нету тут Марины», — дверь начала закрываться.
«Постойте! — я вдруг сама не поняла, зачем, сунула руку в щель, чуть не прищемив пальцы. — Пожалуйста. Это очень важно. Это касается ее... ее ребенка».
Я ляпнула первое, что пришло в голову.
Цепочка загремела и соскочила. Дверь открылась. На пороге стояла высохшая старуха в застиранном халате. От нее пахло корвалолом и нищетой. Тем самым запахом, который я так боялась в своей жизни.
Она всмотрелась в меня.
«Какого еще ребенка? — прошептала она. — У Маринки нет детей. Слава богу».
«А... кто вы?»
«Бабка я ее. Антонина Васильевна. Мать-то ее померла давно, отец сгинул. Я ее растила. А она...» — старуха махнула рукой.
«Она здесь не живет?»
«Она тут лет десять не живет! Сбежала, как семнадцать стукнуло. Воровка! Она у меня последнее утащила, пенсию! Чтоб ей...»
Она смотрела на меня с ненавистью, будто я была виновата.
«Она… она обманула моего сына, — тихо сказала я. — Она украла у нас все».
Антонина Васильевна вдруг прищурилась.
«А… так ты из этих. Из богатеньких. Ну, что ж. Поделом тебе. Она у всех берет. А знаешь, у кого она первому жизнь сломала?»
«У вас?»
«У сестры моей двоюродной. У Тамарки. Маринка тогда совсем девчонкой была, шестнадцать. У Тамарки сын был... хороший. Тихий. Влюбился в нее, как твой, поди. А она...»
Старуха замолчала, тяжело дыша.
«Что она?»
«Она его... довела. Он из-за нее... с собой покончил. Прыгнул. А она вещички собрала и к вечеру уже в Москве была. И записку оставила. Мол, "не держите зла". Так что, милая, деньгами ты легко отделалась. Твой-то хоть живой».
Она захлопнула дверь прямо перед моим носом.
Я стояла на темной лестничной клетке, и земля уходила из-под ног. Это была не просто аферистка. Это был монстр. И этот монстр отравил не только моего сына.
Я вышла на улицу. Уже темнело. Фонари над промзоной зажглись тусклым, желтым светом. Я достала телефон. Десять пропущенных от Семёна. Я перезвонила.
«Галина Петровна, вы где?! — заорал он в трубку. — Какого черта вы поехали в Дзержинск? За вами хвост!»
«Что? Какой хвост?»
«Я же говорил, у нее подельник! Он вас от самого дома вел. Темная "Шкода", номера...»
Я обернулась.
В ста метрах от подъезда, в тени деревьев, стояла темная машина. Фары были выключены, но я видела силуэт мужчины за рулем. Он не двигался. Он просто смотрел на меня.
«Уходите оттуда! — кричал Семён. — Немедленно! Идите на свет, к остановке! Я выезжаю за вами!»
Я побежала. Я неслась по темной улице, слыша свое сердце в ушах. Я не оглядывалась. Я просто знала, что «Шкода» медленно едет за мной.
Часть 2. Лекарство от правды
Я вернулась домой, когда уже светало. Семён встретил меня на въезде в город, на Мызинском мосту, пересадил в свою машину и всю дорогу отчитывал, как девчонку. «Шкода» отстала, как только мы выехали на освещенную трассу.
«Это не игры, Галина Петровна, — Семён зло стучал пальцами по рулю. — Вы были на волосок. Этот подельник — не просто "помогайка". Он ее служба безопасности. Если бы вы вошли в ту квартиру, а он пошел бы за вами... я бы вас уже не нашел. Бабку, кстати, тоже».
Меня трясло. Не от страха за себя. От слов той старухи. «Довела… прыгнул».
«Семён, она... она не просто воровка. Там... там парень погиб из-за нее».
«Я знаю, — глухо ответил он. — Я поднял то дело. Ему было девятнадцать. Оставил записку: "Люблю Марину, без нее не могу". Дело закрыли как суицид. Ее даже не допрашивали. Она исчезла в тот же день».
«Значит... она убийца».
«Юридически — нет. Морально — да. И это, Галина Петровна, меняет всё. Это значит, что она не остановится. Если она почувствует угрозу, она не будет играть в "гражданский иск". Она уберет угрозу. Вас. И Кирилла».
Я вошла в квартиру. Кирилл спал. Сном человека, который выпил. На кухонном столе стояла пустая бутылка коньяка и мой пузырек с феназепамом. Пустой.
Я бросилась к нему.
«Кирилл! Кирилл, очнись!»
Он дышал. Тяжело, хрипло, но дышал. Смешал алкоголь с транквилизатором. Моим. Который я, как дура, держала в аптечке.
Я — заведующая аптекой. Я знаю дозировки. Я знаю, что делать. Я тащила его в ванную, засовывала два пальца в рот, отпаивала водой. Он был тяжелый, как мешок. Он смотрел на меня мутными глазами и не понимал.
«Мам... отстань... я спать хочу... навсегда...»
«Не смей! — я влепила ему пощечину. Не как мать, а как врач. — Не смей, слышишь! Ты не дашь ей еще и это! Ты не дашь ей победить!»
Он разрыдался. Грязно, по-мужски, уткнувшись мне в плечо. А я гладила его по мокрым волосам и чувствовала, как ледяной страх сменяется той же яростью. Она чуть не убила одного. Она чуть не убила второго.
«Она ответит, сынок, — прошептала я. — Я клянусь тебе. Она за все ответит».
Утром я была на работе. Я не могла иначе. Мне нужно было место, где все подчиняется логике. Где есть рецепты, дозировки, кассовый аппарат. Где я — Галина Петровна, уважаемый человек, а не жертва.
Моя сменщица, Людочка, смотрела сочувственно: «Петровна, на вас лица нет. Может, отдохнули бы?»
«Некогда отдыхать, Люда. Отчетность».
Я пересчитывала ампулы, раскладывала коробки. Руки дрожали. Я думала о том парне. О Кирилле. О том, что эта «Шкода» сейчас, возможно, стоит у моего подъезда.
В обед позвонил Семён.
«Так. Нам надо поговорить. Не по телефону. Я буду у "Стрелки" через час. Приезжайте. И не берите такси у дома».
«Стрелка». Место слияния Оки и Волги. Ветер там всегда пронизывающий. Я приехала. Семён стоял у самой воды, спиной к собору.
«Она снова вышла на связь, — сказал он без предисловий. — Не со мной. С Кириллом».
У меня похолодело внутри. «Что?»
«Она прислала ему сообщение. Утром. Пока вы были... заняты».
«Откуда вы знаете?»
«Я поставил перехватчик на его номер. С вашего молчаливого согласия, будем считать. Я должен был это сделать после Дзержинска».
Он протянул мне свой телефон. На экране была фотография. Их фотография. Кирилл и "Диана". Счастливые, снятые где-то на набережной Федоровского. Обнимаются. И подпись:
«Кирюш, я знаю, ты злишься. Это все ошибка. Меня подставили. Я все верну, честно. Но твоя мама... она все испортит. Она хочет меня посадить. Не верь ей. Я люблю тебя. Встретимся?»
«Тварь, — выдохнула я. — Она хочет его добить».
«Нет, — Семён покачал головой. — Она хочет его использовать. Как щит. Или как заложника. Она знает, что мы копаем. Тот "хвост" ей доложил, что вы были у бабки. Она поняла, что мы знаем, кто она. И теперь она будет давить на самое больное».
«На Кирилла».
«На вас обоих. Она его зовет на встречу. Сегодня. В семь. В торговом центре "Фантастика". Якобы одна».
«Это ловушка».
«Естественно. И мы в нее пойдем. Но не вы. И не Кирилл. Пойду я. И мои ребята. Нам надо ее взять. Желательно — с подельником».
«А если... а если она что-то сделает Кириллу? Если она поймет, что это подстава?»
«Она не поймет. Кирилл должен ей ответить. Согласиться. Написать, что "тоже любит" и "верит". Что "мать ничего не знает"».
«Он не сможет, — я замотала головой. — Он ее ненавидит. Он не сможет врать».
«Он айтишник, — отрезал Семён. — Пусть работает. Вы должны его заставить, Галина Петровна. Это наш единственный шанс ее поймать. Потому что иначе...»
Он не договорил. Я знала, что «иначе». Иначе эта «Шкода» перестанет просто наблюдать.
Я вернулась домой. Кирилл сидел за компьютером. Он выглядел лучше. Злее.
«Мам, я тут... я пытаюсь ее почту взломать. Ее аккаунты...»
«Не надо, — я положила ему руку на плечо. — Она сама написала».
Я показала ему сообщение. Он побледнел.
«Она... она издевается?»
«Она боится. Она знает, что мы ищем. Сынок. Ты должен ей ответить».
Я передала ему слова Семёна. Кирилл смотрел на меня, и в его глазах я видела отвращение.
«Я должен... написать ей... это? После того, что она сделала? После того, что я чуть...»
«Да, — твердо сказала я. — Ты должен. Ты сейчас — солдат, Кирилл. Мы воюем. Не за деньги. За того парня из Дзержинска. За нас. Ты сможешь».
Он смотрел на клавиатуру. Его пальцы дрожали. Он начал печатать. «Милая, я так скучал. Я верю тебе...»
Я вышла на кухню и открыла форточку. Ноябрьский воздух обжег мне лицо. Мне казалось, что запах корвалола и отчаяния из дзержинской квартиры въелся в меня навсегда.
Вечером Семён позвонил. Его голос был напряжен.
«Мы на месте. "Фантастика" кишит. Наши ребята повсюду. Кирилл дома?»
«Дома. Я с ним».
«Отлично. Ждем».
Я сидела рядом с Кириллом. Мы молчали. Семь часов. Семь пятнадцать. В половине восьмого телефон Семёна был недоступен. В восемь — тоже.
А в 20:15 на телефон Кирилла пришло новое сообщение. Не от Марины. С незнакомого номера.
Это было видео.
На видео был Семён. Он сидел в машине, своей. В кадре был только он и руль. Он выглядел растерянным.
«Галина Петровна... — сказал он в камеру, и я поняла, что его заставили. — Они... они знают. Это была не она. Они прислали...»
Видео оборвалось.
А через секунду пришло текстовое сообщение.
«Заведующая. Ты полезла не в свое дело. Твой детектив полез не в свое дело. Больше он никуда не полезет. Забудь про Дзержинск. Забудь про деньги. Или твой сынок будет спать вечно. На этот раз — без феназепама».
Часть 3. Стрелка
У меня отнялись ноги. Я уронила телефон. Кирилл подхватил его, прочитал.
«Мам... что это? Где Семён? Что они с ним сделали?»
Я не могла дышать. «Больше он никуда не полезет». Эти слова стучали в висках, как молот. Я, Галина Петровна, зав. аптекой, только что, возможно, подписала человеку смертный приговор.
«Тихо, — прохрипела я. — Тихо. Думай. Надо думать».
«В полицию!» — Кирилл схватил свой телефон.
«Нет! — я выбила у него мобильный из рук. — Ты читал? "Или твой сынок будет спать вечно". Они следят. Они, может быть, слушают нас прямо сейчас».
Я бросилась к окнам, задернула шторы. Мне казалось, что темная «Шкода» стоит прямо под окнами, и ее водитель смотрит на наш свет.
«Мам, что нам делать? Мы... мы одни».
«Нет. Не одни, — я пыталась заставить мозг работать. — Семён... он бывший опер. У него должны быть... контакты. Он должен был кого-то предупредить».
Я схватила свой телефон и набрала последний номер, с которого звонил Семён. Абонент недоступен. Я набрала номер его офиса на Рождественской. Длинные гудки.
«Марина... Диана... она была на той встрече?» — спросил Кирилл.
«Семён сказал: "Это была не она". Значит, она прислала подельника. Того, на "Шкоде". Он... он профессионал».
Он взял Семёна. В людном торговом центре. Вывез его. Это не просто мошенники. Это... банда.
«Что им нужно?» — шептал Кирилл.
«Чтобы мы молчали. Чтобы мы боялись. Они думают, что если убрать Семё...» — я не смогла договорить.
«Мам, смотри!» — Кирилл вдруг ткнул пальцем в свой ноутбук. Он все это время не прекращал свои айтишные дела.
«Что?»
«Тот телефон. С которого пришло видео. Я... я его пробиваю. По геолокации. Он... он не в "Фантастике". Он...» — он уставился в монитор. — «Мам, он на "Стрелке"».
Стрелка. Место, где Ока впадает в Волгу. Огромное пустое пространство, стадион, пакгаузы. Ночью там — ни души. Идеальное место, чтобы...
«Они там, — выдохнула я. — Они еще там. Они хотят, чтобы мы это знали. Они издеваются».
«Или... или Семён еще жив, — Кирилл вскочил. — Они хотят... выкуп? Встречу?»
«Они хотят, чтобы мы приехали. И попались в ту же ловушку».
«Значит, мы поедем в полицию!»
«И что мы им скажем? Что мошенница, которую мы не можем найти, угрожает нам с левого номера? Что детектив пропал? Они спросят: "На каком основании вы вообще его наняли?" И мы расскажем про четыре миллиона. Они снова скажут: "Гражданско-правовые". А пока они будут писать протокол, Семёна...»
Я схватила ключи от машины.
«Мам, ты куда?!»
«Я поеду на "Стрелку"».
«Ты с ума сошла?! Они тебя убьют!»
«Не убьют. Я им не нужна мертвая. Я им нужна напуганная. А я... я не боюсь. Я завезу тебя в одно место. А потом поеду».
«Я поеду с тобой!»
«Нет. Ты сделаешь кое-что поважнее. Ты — моя страховка».
Я знала, что рискую. Но я знала и другое: если я сейчас спрячусь, мы проиграли. Они поняли, что мы — слабаки. И они никогда не оставят нас в покое. А Семён... он влез в это из-за меня.
Я заставила Кирилла одеться. Мы вышли через черный ход, дворами. Моя старенькая "Киа" стояла за углом. Я вела машину, руки вцепились в руль так, что костяшки побелели. Я не смотрела в зеркало заднего вида. Я не хотела видеть «Шкоду».
Я остановилась у здания ГУВД на улице Горького.
«Мам, ты...»
«Я не пойду внутрь. Ты пойдешь. Ты сядешь в холле. Там камеры. Там люди. Ты будешь сидеть там и ждать моего звонка. Если я не позвоню через час...» — я сглотнула. — «Ты пойдешь к дежурному. И расскажешь все. Про Марину, про Дзержинск, про Семёна, про "Шкоду", про угрозы. Все, что знаешь. Покажи им это видео. Скажи, что я поехала на "Стрелку". Они будут обязаны отреагировать на похищение».
«Мам, не надо! Это...»
«Это единственный план, Кирилл. Я — приманка. Ты — тот, кто вызовет подмогу. Иди».
Он поцеловал меня. Впервые за много лет, по-детски, в щеку.
«Мама. Будь осторожна».
«Я всегда осторожна, сынок. Я же аптекарь».
Я смотрела, как он скрылся за тяжелыми дверями. И только тогда поехала.
Ночь. Нижний Новгород опустел. Я пересекла Канавинский мост. Вот он, собор. А вот — пустынная парковка у стадиона. Ветер с Волги гулял по асфальту, гоняя мусор. Я остановила машину.
Впереди, у самой воды, стояли две машины. Одна — Семёна. Вторая — та самая темная «Шкода».
Я вышла из машины. Ветер рвал пальто. Я медленно пошла к ним.
Дверь «Шкоды» открылась. Оттуда вышел мужчина. Высокий, в темной куртке, лица не разобрать.
«Галина Петровна? Какая смелая, — голос был низкий, с хрипотцой. — А мы вас ждали».
«Где Семён?»
«Детектив? Отдыхает, — мужчина кивнул на машину Семёна. — Перебрал немного с энтузиазмом. Мы ему объяснили, что совать нос в чужие дела — вредно для здоровья».
«Что вам нужно? Деньги? У меня больше нет».
«Нам? — он рассмеялся. — Нам нужно ваше молчание. Вы забываете про Марину. Вы забываете про Дзержинск. Вы забираете заявление из полиции. Вы живете своей скучной жизнью в своей аптеке. И тогда ваш сынок-айтишник остается с вами. И детектив ваш... может быть, проснется. Утром. Где-нибудь в лесу».
«А Марина? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она так и будет... убивать? Как того парня?»
Мужчина напрягся. Он подошел ко мне вплотную. Я почувствовала запах дорогого парфюма и опасности.
«Ты слишком много знаешь, заведующая. Бабка та... длинный язык. Не надо было ее слушать».
«Кто вы? Вы ее... подельник? Охранник?»
«Я тот, кто решает проблемы, — прошипел он. — А ты — моя новая проблема. Но решаемая».
Он схватил меня за руку. Я вскрикнула.
«Сейчас ты сядешь в машину. Мы немного прокатимся. И ты запишешь сыну очень милое видео. О том, что у тебя все хорошо. И что ты уехала... в отпуск».
Он поволок меня к «Шкоде». Я упиралась.
«Семён!» — закричала я, из последних сил. — «Семён!»
«Он тебя не слышит, дура!» — мужик замахнулся.
И в этот момент заднее стекло «Шкоды» разлетелось вдребезги. Мужчина замер.
Дверь машины Семёна распахнулась. Оттуда вывалился сам детектив. Лицо у него было в крови, но в руке он сжимал пистолет.
«Руки вверх, урод!» — прохрипел Семён.
Мужчина оттолкнул меня и бросился к Семёну. Они сцепились. Я видела только мельтешение темных фигур. Раздался хлопок. Выстрел.
Один из них упал.
Я закричала.
Из-за угла пакгауза, со стороны собора, метнулись еще две тени.
«Стой, полиция!» — крикнул кто-то.
Это были оперативники Семёна. Ребята, которые должны были страховать его в «Фантастике», но опоздали. Они не уехали. Они отследили его машину.
Мужчина на земле застонал. Это был подельник. Семён стоял над ним, держась за бок.
«Живой, — выдохнул он, глядя на меня. — А вот этот... попал. В ногу. Далеко не уйдет».
«Семён, вы... вы ранены?»
«Ерунда. Он меня в машине вырубил, в "Фантастике". Электрошокер. Очнулся уже здесь. Хорошо, что ты... закричала. Отвлекла его».
Полицейские скручивали подельника.
«А где... она?» — спросила я.
«Она здесь и не появлялась, — Семён поморщился, зажимая бок. — Умная. Все делает чужими руками. Но этого... этого мы расколем. Теперь у нас есть похищение. Есть нападение на частного детектива. Это уже не "гражданский иск", Галина Петровна. Это серьезно».
Я достала телефон. Пальцы не слушались. Я набрала Кирилла.
«Мам?! Мама, ты где?! Я уже...»
«Я в порядке, сынок. Все... почти в порядке. Семён жив. Мы взяли одного. Я... я скоро буду. Жди меня дома».
Я села на холодный асфальт. Волга несла свои темные воды. И я впервые за эти дни заплакала. Не от страха. От облегчения.
Но я знала. Это не конец. Мы поймали пса. Но змея... змея все еще была на свободе.
Часть 4. Второе дно
Семёна зашивали в «Семашко». Пуля прошла по касательной, но ребра сломала. Подельника — его звали Глеб — увезли в ГУВД, то самое, у которого я оставила Кирилла. Я давала показания до утра.
Следователь, молодой капитан, слушал меня внимательно. «Похищение, нападение... да, тут состав есть. Будем работать. Но вот эта ваша Марина Ветрова... она пока чиста. Глеб этот молчит, как партизан. Говорит, что Семён на него первый напал, а он защищался. Что это "разборки детективов". А вас он вообще первый раз видит».
«Но видео! Угрозы!» — я почти кричала.
«Сим-карта левая, Галина Петровна. Телефон — в Волге. Доказать, что это Глеб или тем более Ветрова, почти невозможно. Нам нужно, чтобы он заговорил. Или... чтобы она совершила ошибку».
Я вышла из полиции разбитая. Семён выбыл из строя. Подельник молчит. Марина — на свободе. И она знает, что мы знаем.
Я вернулась в аптеку. Мне нужно было работать. Я не могла сидеть дома и ждать. Кирилл тоже ушел в свой офис. Мы оба понимали: жизнь должна выглядеть нормальной. Любое отклонение — и она поймет, что мы не сдались.
Две недели была тишина.
Гнетущая, страшная тишина. Семён поправлялся в больнице. Я носила ему бульоны.
«Они затаились, Петровна, — хрипел он с койки. — Глеба держит хороший адвокат. Его скоро выпустят под подписку. Недостаточно улик. Они ждут, пока мы остынем. А потом...»
«Что?»
«А потом она либо свалит из страны. Либо... попытается закончить начатое. С вами».
Я не боялась. Я ждала. Я каждый день проверяла счета Кирилла, я смотрела на каждого покупателя в аптеке, пытаясь угадать в нем "наблюдателя". Я превратилась в натянутую струну.
А потом... Семёна выписали. Он пришел ко мне в аптеку, хромая и опираясь на трость.
«Здравствуйте, Галина Петровна. Мне нужен "Кеторол". В ампулах».
Я поняла, что это — сигнал.
«Пройдите в мой кабинет, — сказала я ровно. — Я выпишу рецепт».
В кабинете он сел на стул и вытер лоб.
«Пока я лежал, мои ребята не спали. Мы копали Глеба. Этого... "решалу". И кое-что нашли. Он — не просто подельник. Он — ее бывший муж. Официальный. Развелись три года назад. Фиктивно, я думаю».
«Муж?»
«Да. Но это не главное. Главное — на кого он работает. У него есть легальный бизнес. Охранное агентство. И это агентство... обслуживает очень крупного застройщика у нас в Нижнем. Назовем его... "Волга-Строй-Инвест". Хозяин там — человек серьезный. Назовем его... Комаров».
«Я не понимаю, при чем тут...»
«А при том, Петровна, что наша Марина Ветрова... она не просто так крутила роман с вашим Кириллом. Она готовила почву. Знаете, в какой "стартап" она вложила ваши четыре миллиона? Точнее, якобы вложила?»
«В дом в Кстово...»
«Нет. Это была сказка для вас. Кириллу она пела другую песню. Про "инвестиции в IT-проект". А на самом деле, — Семён наклонился ко мне, — она метила... в Комарова».
«В этого... застройщика?»
«Да. Ваш Кирилл был... как бы это сказать... входным билетом. Проверкой. Она на нем отработала схему, получила стартовый капитал на "красивую жизнь". И она уже втерлась к Комарову в доверие. Я проверил. Она представляется "Дианой Сокольской", специалистом по зарубежным инвестициям. Она уже несколько раз ужинала с ним в "Купеческом"».
У меня потемнело в глазах.
«То есть... Кирилл... он был...»
«Пробником, Петровна. Пробником. Ее цель — не четыре миллиона. Ее цель — четыреста. Она хочет вытащить деньги Комарова. А Глеб — ее страховка. Он глава его службы безопасности».
«Боже...»
«Он глава СБ Комарова. И он "допустил" ее к телу шефа. Они работают в паре. Она разводит, он — прикрывает. Идеальная схема. А мы с вами... мы — досадная помеха, которая может все испортить. Комаров — человек тяжелый. Если он узнает, что его СБ-шник привел к нему аферистку... Глебу не жить. И Марине тоже».
«Значит, они должны... нас убрать».
«Именно. Глеб выйдет через два дня. И у него не будет выбора. Он будет зачищать хвосты».
Я смотрела на Семёна.
«Что нам делать?»
«Предупредить Комарова».
«Он нам поверит? Мы придем и скажем: "Вас разводят"? Он спустит на нас Глеба. И тот нас на месте и зароет».
«Верно. Значит, мы должны дать ему доказательства. Железные. Такие, чтобы он сам...»
«...их уничтожил. Обоих», — закончила я.
«Нам нужно, чтобы Марина... сама все рассказала. Нам нужна запись. Где она говорит, кто она. Что она Ветрова. Что Глеб — ее муж. И что они хотят кинуть Комарова».
«Но как? Она же...»
«Она боится. Но она еще больше боится потерять этот куш. Она должна поверить, что есть кто-то, кто может ей помочь. Кто-то... кто знает ее прошлое. И кто готов молчать. За долю».
Он смотрел на меня.
«Я не... я не смогу, Семён. Я не актриса».
«А вам и не надо. Вам надо просто... ее найти. И привести. В нужное место. А говорить...» — он усмехнулся. — «Говорить буду я. У меня есть один план. Рискованный. Но другого нет».
«Какой план?»
«Помните бабку? Антонину Васильевну? Из Дзержинска?»
«Да...»
«Она же сказала, что Марина у нее пенсию украла. Бабка на нее заявление писала. Давно. Дело замяли. Я его... поднял из архива. И я думаю, что бабка... очень захочет встретиться с внучкой. Особенно, если ей за это заплатят».
«Вы хотите...»
«Я хочу устроить им встречу. Марине. И ее прошлому. И все это — под носом у Комарова».
Часть 5. Бабкины сказкиНайти Антонину Васильевну было легко. Семён дал мне адрес и сказал: «Только без самодеятельности. Просто поговорите. Скажите, что есть шанс вернуть ее деньги. И наказать Марину. Старики любят справедливость. Особенно, если она оплачена».
Я снова поехала в Дзержинск. На этот раз — без страха. С холодной решимостью.
Старуха открыла мне сразу. Узнала.
«Опять ты? Чего надо? Я все сказала».
«Антонина Васильевна. Ваша внучка... она здесь, в Нижнем. Она обманывает очень серьезного человека. Он... опасный. Если он узнает, кто она, ей не поздоровится».
Бабка усмехнулась: «Туда ей и дорога».
«Возможно. Но есть шанс... вернуть ваши деньги. И мои. И наказать ее по закону».
«По какому закону? — она зло прищурилась. — Нет на нее закона».
«Есть. Семён... детектив... он нашел ваше старое заявление. О краже пенсии. Его можно запустить в ход. Но нам нужна... ваша помощь. Нужно, чтобы вы с ней встретились. И... поговорили».
«Я?! С этой гадиной?! Да я ее...»
«Вы просто поговорите. А мы — запишем. Нам нужно, чтобы она на камеру призналась, кто она. Что она — Ветрова. Что она украла. Это...»
«Шантаж?» — угадала бабка.
«Справедливость, — твердо сказала я. — Она вас боится. Она боится своего прошлого. Вы — единственная, кого она не сможет "развести". Вы — ее якорь».
Старуха думала долго. Смотрела в грязное окно, на трубы завода.
«А если она... Глеб этот ее... со мной что сделает?»
«Не сделает. Вы будете в безопасности. В людном месте. Под охраной. Пожалуйста. Вы — наш единственный шанс. Иначе она и этого... Комарова... обчистит и сбежит. Как того парня... довела».
Последний аргумент сработал.
«Тот... Витька... хороший был парень, — прошептала она. — Тихий... Из-за нее... Ладно. Я согласна. Что делать?»
План Семёна был прост и безумен.
Марина, она же «Диана», жила сейчас в элитном ЖК на набережной Федоровского. Снимала квартиру с видом на «Стрелку». Глеб ее охранял. Но Глеб должен был быть с Комаровым.
Семён выяснил: каждую среду у Комарова — баня. С «нужными людьми». Без охраны. Глеб привозил шефа и уезжал. Три часа «окна».
«Мы ударим в среду, — сказал Семён. — Я "случайно" встречу Марину у ее дома. Скажу, что Глеб в беде. Что его взяли за нападение на "Стрелке". Что он раскололся. И что я — единственный, кто может ее вытащить. За долю от дела Комарова».
«Она не поверит. Она позвонит Глебу».
«Позвонит. А Глеб... будет недоступен. Я позабочусь об этом. У меня есть... знакомые. Они "случайно" проколют ему шины на подъезде к бане. Пока он будет возиться, связи не будет. У нас будет минут тридцать».
«А бабка?»
«А бабка будет ждать нас в кафе. На Большой Покровской. В самом центре. Я скажу Марине, что у меня есть "гарант". Человек из ее прошлого, который подтвердит, что я — не мент. Что я... такой же, как она. Я скажу, что это ее старая подельница. А приведу... бабку».
Это было... гениально. И страшно.
Среда. Я сидела в машине Семёна за углом от дома Марины. Семён, прихрамывая, пошел к подъезду. Антонину Васильевну его ребята уже везли в кафе на Покровке. Кирилл сидел дома, отслеживая геолокацию Глеба.
«Глеб привез Комарова, — пришло сообщение от Кирилла. — Уехал. Все по плану».
«Ждем», — ответила я.
Я видела, как из подъезда вышла она. "Диана". Идеальное пальто, дорогие сапоги. Она шла к своей "Мазерати". Семён вышел ей наперерез.
Я не слышала, о чем они говорят. Я видела, как она побледнела. Как схватилась за телефон. Как начала судорожно набирать номер. Раз. Два.
Она смотрела на Семёна. Он что-то говорил ей. Спокойно. Убедительно.
Она опустила телефон.
Она кивнула.
Она села... в машину Семёна.
«Едут!» — написала я Кириллу.
Я ехала за ними на расстоянии. Сердце колотилось. Мы проехали по Похвалинскому съезду, поднялись к Покровке.
Семён припарковался. Они вышли. Марина озиралась. Она была напугана.
Они вошли в кафе «Шоколадница».
Я осталась в машине. Моя работа была — ждать.
Внутри кафе. (Запись)
Семён: ...вот, проходи, присаживайся. Кофе?
Марина (нервно): Кто этот... гарант? Где Глеб? Что с ним?
Семён: Глеб влип. Сильно. Я же говорил. Его взяли за "Стрелку". И он поплыл. Сдал все. И тебя, и Комарова, и... Дзержинск. У меня есть копия протокола его допроса.
Марина: Врешь! Он бы...
Семён: Он бы молчал? Да. Если бы его не прижали тем, что он глава СБ, который пропустил аферистку к шефу. Комаров его живьем съест. У Глеба был выбор: сесть за тебя или сдать тебя и получить условку. Он выбрал второе.
Марина: Тварь...
Семён: Но я могу порвать протокол. И вытащить тебя. Из страны. С деньгами Комарова. Мне нужен только... мой процент. И гарантии, что ты меня не кинешь. Поэтому я позвал... твою старую знакомую. Она подтвердит, что я — человек слова. Антонина Васильевна, входите.
Марина (меняется в голосе, шок): Ба... бабка? Ты... ты что здесь...
Антонина В.: Здравствуй, внученька. Давно не виделись. С тех пор, как ты у меня пенсию мою... на билет до Москвы потратила.
Марина: Это... это подстава! Ты... (пытается встать)
Семён (жестко): Сидеть. Мы в людном месте, Марина. И все камеры пишут. Одно движение — и я зову ППС. А у меня в кармане — твое фото из Дзержинска и ордер на твой допрос по делу... Виктора Смирнова. Помнишь такого? 19 лет. Прыгнул.
Марина: Что... что вы хотите?
Антонина В.: Я хочу, чтоб ты людям в глаза посмотрела. Той... аптекарше...
Семён: Бабка, молчи. Это не по плану. (Тише, Марине): Мне нужно знать всю схему. Как вы с Глебом разводите Комарова. До копейки. И я гарантирую, что ты уйдешь. А Глеб... сядет. Он это заслужил. Он тебя сдал.
(Марина смотрит то на Семёна, то на бабку. Она сломлена. Она верит, что Глеб ее предал.)
Марина: Он... он должен был... отключить сигнализацию в его... сейфе. В пятницу. Когда Комаров улетит... А я... я должна была... перевести все на оффшорный счет...
Она начала говорить. Она рассказывала все. Про Глеба, про Комарова, про то, как они это делали раньше. Про Москву. Она выкладывала все.
Я сидела в машине. На телефон пришло сообщение от Семёна.
«Есть. Запись чистая. Уходим».
Я видела, как Семён и бабка вышли. А Марина... она осталась сидеть за столиком. Она поняла, что ее только что... обманули. Еще раз. Но на этот раз — свои.
Я завела мотор.
В этот момент на мой телефон позвонил Кирилл.
«Мам! Мама, Глеб... он... он едет! Он не в бане! Он едет в сторону Покровки! Он... он понял!»
Я посмотрела в зеркало заднего вида. Черная «Шкода» с пробитым, но едущим колесом, неслась по улице, пересекая двойную сплошную. Он увидел машину Семёна. Он понял, что его шефа "вели" и обманули.
Он ехал... не к кафе. Он ехал к машине Семёна. К нам.
Часть 6. Правда, как скальпель
«Шкода» врезалась в бампер машины Семёна. Удар был несильный, но толчок был резкий. Антонина Васильевна вскрикнула. Семён выругался.
«Уходим во дворы, быстро!» — крикнул он.
Глеб выскочил из «Шкоды». Лицо его было перекошено от ярости. Он увидел меня за рулем моей "Киа", в десяти метрах позади. Он понял, что я — часть плана.
Он бросился не к Семёну. Он бросился ко мне.
Я вдавила педаль газа. Машина рванула с места, я вывернула руль и вылетела на встречную полосу, чудом избежав столкновения. Я неслась по Покровке, игнорируя знаки, сворачивая в первый попавшийся переулок. Я видела в зеркале, что Семён тащит бабку в арку.
Глеб остался на дороге. Он не побежал за мной. Он вернулся к своей машине. Он будет искать Семёна.
Я петляла по центру, пока не убедилась, что хвоста нет. Я позвонила Семёну.
«Вы где?! Он...»
«Все в порядке, Петровна. Мы в такси. Ушли. А он... он остался с носом. И с записью. Точнее, запись у меня».
«Что... что теперь?»
«Теперь... финал. У нас есть все. Ее признание, схема. Глеб засветился. Время... Комарову».
«А... Марина?»
«Она в кафе. Я думаю, она сейчас побежит. Побежит к Глебу, чтобы понять, что случилось. И они поймут, что это была ловушка. У нас мало времени».
«Я еду домой, — сказала я. — Мне надо... к Кириллу».
Я приехала домой. Кирилл был белый, как стена.
«Мам, я думал...»
«Все хорошо, сынок. У нас... у нас получилось. У нас есть запись».
Я рассказала ему все. Про кафе, про бабку, про Глеба.
Кирилл слушал молча.
«То есть... она во всем призналась?»
«Во всем. Что Глеб ее муж. Что они хотели обокрасть Комарова. Что...»
«...что я был просто "пробником"».
Он сказал это тихо. Без злости. С какой-то страшной, взрослой пустотой.
«Кирилл...»
«Все нормально, мам. Я... я должен был это услышать. Теперь я... все понял. Я не... не любил ее. Я любил... сказку, которую она мне продала. А ты... ты все это время...»
Он смотрел на меня. И я поняла, что в его глазах больше нет того... инфантильного доверия. Там было уважение. И боль.
«Мам, — сказал он. — А что... что теперь? Мы отдадим запись Комарову?»
«Семён так хочет. Он сказал, что Комаров... сам их "утилизирует". Что это... справедливая расплата».
«Это не расплата, мам. Это... это просто бандитская разборка. Комаров их... убьет? Или покалечит? И останется "чистеньким"? А она... она просто перейдет из рук одного... в руки другого. А как же... тот парень? Витька? Как же наши деньги? Как же... закон?»
Он был прав.
Если мы отдадим запись Комарову, Глеба и Марину, скорее всего, просто "исчезнут". Комаров не пойдет в полицию. Он решит проблему тихо. И мы... мы станем соучастниками.
«Но что мы можем сделать, Кирилл? Если мы пойдем в полицию... Глеб и Марина скажут, что мы их... шантажировали. Что мы...»
«...записали их незаконно? Да. Но у нас есть угрозы. У нас есть нападение на Семёна. У нас есть бабка. У нас есть... дело Витьки Смирнова».
«Семён сказал, что дело Витьки — суицид. Его не...»
«Его не расследовали, — перебил Кирилл. — Потому что она сбежала. А теперь она здесь. И есть запись, где она... по сути, не отрицает этого. И есть бабка. И есть ты. И есть я».
В моей голове что-то щелкнуло. Я всю жизнь выдавала лекарства по рецепту. Строго по инструкции. Я верила в систему. И сейчас мой сын говорил мне, что мы должны верить в нее до конца. Не в "понятия" Комарова, а в закон.
«Ты прав, — сказала я. — Мы не будем отдавать это Комарову. Мы пойдем... к тому молодому капитану. Утром. И мы отдадим ему все. Запись. Бабку. Семёна. И всю историю. От начала до конца».
«А если... Глеб... Марина... они попытаются...»
«Они попытаются. Но теперь... мы будем не одни. У полиции будет все, чтобы их закрыть. По-настоящему».
Я позвонила Семёну.
«Семён. Я не отдам запись Комарову. Мы несем ее в полицию».
В трубке было молчание.
«Петровна... ты... ты уверена? Это... опасно. Комаров...»
«Я уверена, Семён. Я не хочу быть... как они. Я хочу, чтобы все было по закону. Вы с нами?»
Он вздохнул.
«Я... я детектив. Я должен быть с законом. Да. Я с вами. Встречаемся у ГУВД в девять утра. И... Галина Петровна...»
«Да?»
«Вы... молодец. Настоящая. Не то что я, старый...»
«До завтра, Семён».
Я положила трубку.
В этот момент в нашу дверь позвонили.
Мы с Кириллом замерли.
Звонок был настойчивый. Длинный.
Мы не дышали.
«Кто... кто это?» — прошептал Кирилл.
Глеб? Марина?
«Галина Петровна! Откройте! Я знаю, что вы дома! Это... это я, Марина!»
Ее голос. Прямо за нашей дверью.
Она пришла сюда. Одна.
Часть 7. Исповедь в дверном глазке
Я посмотрела в глазок.
Она стояла на лестничной клетке. Одна. Не "Диана" в дорогом пальто. А та... Марина Ветрова с черно-белой фотографии. Растрепанная, тушь потекла, губы искусаны в кровь. Она была в ужасе.
«Уходите, — сказала я сквозь дверь. — Я вызову полицию».
«Не вызывайте! Пожалуйста! Он... он меня убьет!» — ее голос срывался на визг.
«Кто? Глеб?»
«Да! Он... он понял, что я все рассказала. В кафе. Он... он был там! Он все слышал! Он позвонил, сказал, что я... что я его предала. Что он едет сюда. А потом... к Комарову. Он сказал, что Комаров...»
Она зарыдала.
Кирилл стоял за моей спиной, сжимая в руке тяжелую сковородку.
«Мам, не открывай. Это ловушка».
«Он убьет меня! — кричала она. — Пожалуйста! Я... я все верну! Я... я не хотела! Это все он! Глеб! Он меня заставил! Он... он меня нашел в Москве, когда я... когда я пыталась начать новую жизнь! Он... он вцепился в меня! Он бил меня! Он заставил... с твоим сыном... Он сказал, это "проверка". А потом... Комаров...»
Она тарабанила в дверь.
«Он едет сюда! Он убьет и меня, и вас! Как... как Витьку...»
«Что... Витьку?» — спросила я, и рука моя замерла на цепочке.
«Это... это не я! Это он! Глеб! Он тогда уже... он был... он сказал Витьке, что я... шлюха. Что я... Он его... столкнул! Он был там! А записку... меня заставил написать! Он сказал, если я пикну, он и бабку...»
У меня перехватило дыхание.
Не суицид. Убийство.
«Мам, не верь ей! — Кирилл тряс меня за плечо. — Она врет! Она спасает свою шкуру!»
«Пустите! Я... я все расскажу полиции! Только пустите! Он сейчас приедет!»
И в этот момент мы услышали грохот внизу. Звук подъехавшей машины. Хлопнула дверь подъезда.
«Он здесь!» — закричала Марина и бросилась... вниз по лестнице. Не к нам. От нас.
Я смотрела в глазок.
Она бежала вниз.
А снизу, с первого этажа, поднимался Глеб.
Я видела его снизу вверх. Он был спокоен. Страшно спокоен.
Они встретились на площадке между нашим и вторым этажом.
«Дура, — сказал он. — Куда ты пошла? К ним? Жаловаться?»
«Глеб, не трогай меня! Я...»
«Ты все испортила. Ты...»
Он схватил ее. Она закричала.
Я рванула цепочку.
«Кирилл, вызывай полицию! Быстро!»
Я распахнула дверь.
«А ну, отпусти ее!» — закричала я.
Глеб обернулся. Он не ожидал меня увидеть. Он на секунду ослабил хватку.
И Марина... она сделала то, чего я не ожидала. Она не побежала ко мне.
Она с размаху ударила Глеба в лицо — ногтями, как кошка. И со всей силы толкнула его от себя.
Он был на краю лестничного пролета.
Он не удержал равновесие.
Я видела это, как в замедленной съемке. Его удивленные глаза. Его руки, взметнувшиеся в воздух.
Он полетел спиной вниз. В пролет.
Грохот. Страшный, глухой удар тела о бетонный пол первого этажа.
И тишина.
Марина стояла, прижавшись к стене. Она смотрела вниз, на то, что осталось от Глеба. Она тяжело дышала.
Потом она медленно подняла на меня глаза.
В них не было ни страха, ни раскаяния.
Только... холодный расчет.
«Он... он сам упал, — сказала она. — Он... он напал на меня. А вы... вы свидетель. Да, Галина Петровна? Вы же... видели?»
Она мгновенно оценила ситуацию. Она уже строила новую линию защиты.
Глеб мертв. Свидетелей его преступлений — нет. Ее признание в кафе? Оно было... под давлением? Ее похитили?
Я смотрела на нее. На эту... девочку из Дзержинска.
«Да, — тихо сказала я. — Я видела. Он напал. Ты защищалась».
Кирилл выскочил на площадку.
«Мам, полиция...»
Он увидел тело внизу. Он посмотрел на Марину.
«Боже...»
«Иди в квартиру, Кирилл, — сказала я. — И жди полицию там».
Он ушел.
Мы остались с Мариной на лестнице. Над трупом ее мужа и подельника.
«Спасибо, — прошептала она. — Я... я не забуду».
«Я тоже, — сказала я. — Я ничего не забуду, Марина. И ты... ты расскажешь им все. Про Комарова. Про Дзержинск. Про Витьку. Про Глеба».
«Но... он же мертв...»
«Он мертв. А ты — жива. И ты ответишь за все. Не за его смерть. А за свою жизнь».
Она смотрела на меня.
«Я... я не...»
«Ты расскажешь. Или расскажу я. Про кафе. Про запись. Про то, как ты прибежала сюда, пытаясь спастись. А Глеб... он пришел за тобой. И это...» — я кивнула вниз. — «...это самооборона. Но она будет самообороной, только если ты расскажешь, от чего ты оборонялась. От всей той лжи, которую вы строили годами».
Она поняла. Она была в ловушке. Ее собственная ложь поймала ее.
Снизу донесся вой сирены.
Часть 8. Рецепт на жизнь
Глеб был мертв. Черепно-мозговая. Упал с третьего этажа в пролет.
Марина давала показания.
Она рассказала все.
Ее версия была... почти правдивой. Что Глеб был ее мужем. Что он тиранил ее. Что он втянул ее в аферу с Комаровым. Что он убил Витьку Смирнова в Дзержинске из ревности. Что он напал на Семёна. Что он, узнав о ее намерении пойти в полицию, приехал убить ее. И что я, Галина Петровна, спасла ей жизнь, открыв дверь.
Она умолчала об одном. О четырех миллионах. О моем Кирилле.
Она выставила себя... жертвой.
Следователь слушал ее. Слушал меня. Слушал Семёна, которого привезли прямо из больницы. Он слушал запись из кафе.
Дело было сложным. Комарова вызвали. Он, естественно, сказал, что "Диану Сокольскую" видел пару раз, ни о каких инвестициях речи не шло. Глеба он уволил задним числом.
Марину... не арестовали. Ее взяли под подписку о невыезде. Как жертву домашнего насилия, превысившую пределы самообороны. И как... ценного свидетеля по делу Комарова, которого теперь трясли по всем его "серым" схемам.
Справедливая расплата? Я не была уверена.
Прошел месяц.
Я сидела на своей кухне. Кирилл был рядом. Мы пили чай.
«Мам, — сказал он. — Мне... предложили работу. В Москве. Хорошая компания. Я... наверное, поеду».
Я кивнула. Я знала. Ему нужно было уехать. Ему нужно было смыть с себя этот город, эту историю.
«Это... хорошо, сынок. Я рада».
«А ты?»
«А я? А у меня аптека. У меня Людочка. У меня... рецепты».
«Деньги... мам. Я... я верну. Я буду работать, я...»
«Не надо, — я накрыла его руку своей. — Деньги — это... бумага. Мы живы. Семён жив. Тот... Глеб... получил по заслугам. А она...»
«А она... на свободе».
«Ты так думаешь?»
Вчера мне звонила Антонина Васильевна.
«Галь, — она уже называла меня так. — Приезжала она. Маринка. Вчера. На такси. Привезла... деньги. Все, что у нее были. Наличкой. Говорит: "Это... за бабку. За Витьку. И... за тебя". И уехала. А я... я не взяла. Я ей в лицо швырнула. Сказала: "Витьку мне верни. Тогда и поговорим". Она... плакала. Впервые в жизни ее слезы видела».
Марина была на свободе. Но она была одна. Без денег, без Глеба, без "Дианы". С прошлым, от которого она бежала всю жизнь, и которое теперь сидело у нее на плечах. Она была приговорена. К самой себе.
А сегодня... сегодня был суд. Над ней. По делу о мошенничестве. Моему.
Я была там.
Она стояла в зале. Тихая. В простом платье. Не "Диана".
Она полностью признала вину. В краже моих денег.
Судья спросил меня, как потерпевшую. Настаиваю ли я на...
«Ваша честь, — сказала я. — Я... не настаиваю на тюремном сроке. Я...»
Я посмотрела на нее.
«Я хочу, чтобы она... работала. Я готова взять ее... к себе. В аптеку. Санитаркой. Мыть полы. Разбирать коробки. И...»
Зал ахнул. Судья поднял на меня глаза.
«...и отчислять половину зарплаты в Дзержинский детский дом. В память о Викторе Смирнове. Пока... пока не выплатит все, что должна».
Марина смотрела на меня. В ее глазах был... не просто шок. Там был ужас. И... что-то еще. Что-то, похожее на... надежду?
Суд дал ей условно. С обязательными работами. У меня.
Справедливая расплата.
Она не села в тюрьму. Она не уехала на Мальдивы.
Она будет каждый день приходить в мою аптеку. В мой мир. Где все... по правилам. Где есть рецепты. Где нельзя врать.
Она будет мыть полы там, где я — заведующая.
Она будет смотреть мне в глаза. Каждый день.
Кирилл уехал в Москву. Я проводила его на вокзале.
Сегодня был ее первый рабочий день. Марины.
Она пришла вовремя. В сером.
«Здравствуйте, Галина Петровна».
«Здравствуй. Вот швабра. Вот ведро. Коридор. И... смотри, чтоб чисто было. Как в операционной».
Она кивнула.
Я сидела у себя в кабинете, разбирала накладные. Я слышала, как она работает.
Тяжело. Неумело. Но... она работала.
Вечером она подошла ко мне.
«Я... я закончила».
«Хорошо. Вот, — я протянула ей деньги. — Это... аванс. Купи себе еды».
Она не взяла.
«Я... — она сглотнула. — Почему... вы... это сделали? После всего?»
Я посмотрела на нее.
«Знаешь, Марина, в моей работе... главное — не дать правильное лекарство. Главное — поставить правильный диагноз. Твой диагноз — ты... заблудилась. Так сильно, что забыла, кто ты. Я не... не прощаю тебя. Я... лечу тебя. А рецепт... рецепт жесткий. Жизнь заставит тебя его принять».
Она взяла деньги. Молча. И вышла.
Я закрыла аптеку. Пошла домой. По нашему ноябрьскому, стылому Нижнему. Перешла дорогу на Бекетовке.
Я потеряла четыре миллиона. Я чуть не потеряла сына. Я увидела смерть.
Но... я не сломалась. Мой сын... он стал мужчиной.
А та, что пришла разрушить мою жизнь...
Она завтра в восемь утра моет у меня полы.
Я думаю, это и есть... справедливая расплата. И, может быть... свет в конце. Даже для таких, как она.