Знаменитая легенда о докторе Фаусте, получившая невероятную популярность в европейской культуре и ставшая источником вдохновения для многих выдающихся авторов от Кристофера Марло до Томаса Манна, не сводима к сюжету о «продаже души дьяволу», существовавшему и до появления легенды о Фаусте. Как я покажу, в ней отразилось протестантское и особенно лютеранское мировоззрение раннего Нового Времени — его полемика с католицизмом и ренессансным гуманизмом, его взгляд на вопросы спасения души и познание духовного мира.
Хотя для современного читателя это неочевидно, но у ранних протестантов колдовство ассоциировалось с католицизмом (в силу акцента католиков на обрядовом благочестии): «Вера в сверхъестественные силы, колдовство, волшебников была связана у протестантов с католической церковью, что было следствием их представлений о ложности учения католиков и презрения к их трепетной приверженности ритуалам» (Ю. Н. Никитенко, «Дуэсса как образ католичества в «Королеве фей» Эдмунда Спенсера»).
Конечно, тенденция к тому, чтобы связать Папство и чародейство, возникла ещё до появления протестантизма в XVI веке как единой организованной силы (тут католической церкви «аукнулась» её собственная политика по демонизации еретиков через обвинения в колдовстве и сатанизме) — но протестанты довели её до совершенства, развивая свою концепцию «дьявольской» природы Папства и католической церкви как «Вавилонской блудницы»:
«Антицерковная оппозиция против папы как главы католической церкви также пользовалась обвинениями в колдовстве. Такие обвинения исходили не только от еретиков или сторонников церковной реформы, но выдвигались в борьбе между империей и папством, между папами и "антипапами", ставленниками различных церковных партий или светских государств. Сопровождаемая взаимными обвинениями религиозного, морального и политического характера, отлучениями от церкви, военными столкновениями и жестокими расправами с противниками, борьба эта породила в народе множество легенд о папах-вероотступниках, получивших папский престол не за заслуги перед церковью, а с помощью дьявола, которому они продали свою душу, и запятнавших себя бесчестной жизнью, развратом, стяжательством и симонией, жестокостями и преступлениями всякого рода. Такие рассказы приписывались в особенности "схизматическому" кардиналу Беннону, главе императорской партии в период борьбы между императором Генрихом IV и папой Григорием VII. Их повторяли и умножали в эпоху реформации последователи Лютера, для которых католическая церковь была в буквальном смысле "орудием дьявола", "вавилонской блудницей", а сам папа — "слугой сатаны". Собрание таких антипапских легенд содержат, например, комментарии Видмана, ортодоксального лютеранина, к составленной им в 1599 году народной книге о Фаусте <...>
Разврат и злодеяния папы Александра VI Борджиа (как и ряда его предшественников) антипапская легенда объясняет наущениями дьявола, с которым Александр вступил в союз с молодых лет, что и позволило ему сделаться папой. Когда истек срок договора, Александр нечаянно отравился ядом, который сын его, Цезарь Борджиа, приготовил для непокорных кардиналов. В то время как папа умирал, один из его приближенных вошел в его потайной кабинет и увидел дьявола в папском убранстве, сидящего на престоле, который встретил его кощунственными словами: "Ego sum Papa!" ("Я — папа!")» («Легенда о докторе Фаусте»).
Сюжет, в котором Мефистофель запрещает Фаусту жениться, отражает не только виденье дьявола как инициатора блуда и врага брака как христианского таинства, но и отрицание католического института целибата и беспощадную критику института монашества. В немецкой «Народной книге о Фаусте» Мефистофель не раз является к заклинающему его Фаусту в обличье монаха, чаще всего — «серого монаха» или «францисканца». Когда Мефистофель в третий раз приходит к Фаусту, «послышались шум и бормотание, будто монахи пели».
Позднее демон «всегда сопровождал его в образе монаха». Наконец, в сцене, где Фауст намеревается жениться, Мефистофель прямо назван его «монахом»: «Наконец, в раздумье призывает он к себе своего монаха; ведь и без того у монахов и монашек такое обыкновение — не вступать в брак, а напротив, запрещать его; так и Фаустов монах отвращал его постоянно от этого дела». Глумясь над Фаустом в ожидании его кончины, Мефистофель говорит ему: «И еще, Фауст, велика была твоя дерзость, во всех твоих делах и поступках был ты другом черту, так теперь будь готов: ибо господь — наш владыка, а черт только поп или монах».
Сцена издевательства Фауста над Папой Римским носит характер откровенной антикатолической сатиры:
«Невидимо проник он в папский дворец, где увидел много слуг и придворных лизоблюдов и все кушания и яства, которые подносились папе в таком избытке, что доктор Фауст сказал дьяволу: "Фу ты, черт, почему не сделал ты меня папою?". Доктор Фауст увидел здесь все подобное себе, как-то: высокомерие, чванство, гордыню и дерзость, пьянство, обжорство, распутство, прелюбодеяние и все безбожное естество папы и его прихлебателей, так что он воскликнул: "Мнилось мне, что я стал свиньей или скотом дьявольским, однако этот даст мне очко вперед. Эти свиньи откормились в Риме, и пора уж им на убой". И так как много слышал он о Риме, то силой своего волшебства остался на три дня и три ночи невидимо в папском дворце, и никогда славный господин Фауст так хорошо не ел и не пил.
Случилось ему однажды стоять перед папой невидимо, когда папа собрался есть и сделал над собой крестное знаменье, а он взял да и пустил ветер ему в лицо. И это повторялось несколько раз подряд. Еще Фауст расхохотался так, что на весь зал слышно было, потом заплакал, будто грустно ему стало, а присутствующие не знали, в чем тут дело. Папа же стал говорить своим слугам, что это плачет неприкаянная душа и молится об отпущении грехов, и наложил на нее эпитимию. Доктор Фауст рассмеялся и был предоволен, что так обморочил папу. Когда же на папский стол подали последнюю перемену, а доктора Фауста разобрал голод, протянул он руку и сразу же яства и кушанья прямо на блюдах полетели к нему в руки, и исчез он вместе с ними, унесенный ветром вместе со своим духом на высокую гору в Риме, называемую Капитолием, и там с охотой пообедал. Потом снова он послал своего духа, чтобы тот добыл ему лучшего вина с папского стола вместе с серебряными кубками и кувшинами. Когда папа все это увидел, что у него похищено, приказал он той же ночью звонить во все колокола и служить обедню и молить за упокой погибшей души и в гневе своем предал Фауста или погибшую душу анафеме и осудил ее на муки чистилища. Фауст, однако, сам недурно подчистил папскую снедь и питье. И серебряную посуду, оставленную им, нашли после его исчезновения».
Здесь содержится полный набор протестантских инвектив в адрес католиков — и обвинение в несоответствии христианской морали (разврат, чревоугодие и прочие пороки), и прямой призыв к уничтожению Папства («пора уж им на убой»), и насмешки над католической верой в чистилище (существование которого протестанты отрицали), и отрицание католического ритуализма, и — главное — обвинение в отсутствии веры (главный пункт учения Лютера — sola fide, спасение только верой). У Папы, по мнению автора, нет веры, а ритуалы сами по себе против Фауста и стоящего за ним дьявола абсолютно бессильны. Наконец, отдельно упомянуто, что в Италии Фауст видел много «языческих брошенных храмов, также много колонн и арок»; католицизм сосуществует с язычеством.
Далее автор, описывая путешествия Фауста по Европе, откровенно издевается над католическим культом святых мощей (в истинности которых он сомневается устами Фауста) и вообще культом святых: «Из Лиона отправился он в Кельн на Рейне. Там есть обитель, зовется священной обителью, так как в ней погребены три царя, что шли за Христовой звездою. Когда Фауст это увидел, он воскликнул: "О, добрые вы люди, как же пришлось вам плутать, ведь вы должны были в Палестине идти к Вифлеему в Иудее, а пришли сюда, или, может быть, вы после смерти своей были брошены в море, плыли по Рейну и здесь в Кельне вас выловили и похоронили". Здесь дьявол побывал у св. Урсулы и ее 11 000 дев. Особенно ему понравилась красота тамошних женщин».
Фраза про Мефистофеля, «побывавшего» у святых дев (легенда о 11 000 святых дев высмеивается здесь автором как невероятная и небиблейская) одновременно с упоминанием «красоты тамошних женщин» особенно двусмысленна, поскольку «побывал» может читаться как «вступил в связь с». Протестанты отрицали любых посредников между человеком и Богом (включая святых — даже настоящих), и то, что дьяволу «понравились» святая Урсула с её 11 000 дев, может быть ещё и намёком на «дьявольский» характер почитания кого-либо, кроме Бога.
Есть в народной книге о Фаусте сцена, где, казалось бы, представлен положительный персонаж-католик, который уговаривает Фауста покаяться: «Поэтому люди эти обратились к известному францисканскому монаху, доктору Клинге по имени, близко знакомому с доктором Лютером и доктором Ланге, и просили его: поскольку он также знает и Фауста, то пусть увещает его по строгости и наложит на него эпитимию за такое его распутство и постарается спасти его из дьявольской пасти. Монах согласился; отправился к Фаусту, говорил с ним сперва кротко, а потом и сурово, растолковав ему, что гнев божий и вечное проклятье сулит ему такое житье, и сказал: он ведь муж весьма ученый и мог бы вполне прожить, вернувшись к богу и честной жизни, и если он отстанет от того безрассудства, которым его, видимо, в молодые годы прельстил дьявол, этот лжец и губитель, и отмолит у господа свои грехи, то он еще может заслужить прощенье, ибо милосердие божие никогда не скудеет <...>
Монах отвечал: "Это вполне может быть, если вы станете ревностно просить бога о прощении и милосердии и отпущении грехов ваших, будете творить молитву и покаяние, а от прежнего отречетесь и воздержитесь впредь от волхвования и общения с дьяволом и никого более не соблазните и не совратите. Тогда мы отслужим за вас обедню в нашем монастыре, чтобы вам избавиться от дьявола"».
Но и этот эпизод содержит скрытую антикатолическую сатиру. Как я покажу далее, по мнению автора, причиной падения Фауста становится внутренний недостаток у него веры в милосердие Бога (ср. с протестантским принципом примата веры для спасения). Клинге же, искренне пытаясь спасти Фауста от вечных мук ада, предлагает внешние средства — церковные обряды и дела: покаяние, молитву и, главное, обедню. Он опирается на католическую веру в спасительную силу таинств. Но для протестантов это лишь внешнее, формальное средство, которое не может помочь Фаусту в условиях упадка веры.
Автор активно высмеивает веры в ритуалы — хоть священные, хоть дьявольские. Возьмём сцену, где Фауст впервые вызывает Мефистофеля: «Так оно и случилось, дьявол совсем одурачил Фауста и связал его по рукам и по ногам. Ибо, когда доктор Фауст произнес свое заклинание, притворился черт, что неохотно идет он к желаемой цели. Поднял он в лесу такой грохот, казалось — все прахом идет, деревья до земли гнулись. После этого представил дьявол, будто лес весь полон чертей, которые появлялись около кругов, начертанных Фаустом, и между ними так, будто везде для них была свободная дорога. После того точно лучи и стрелы посыпались с четырех сторон леса на магический круг, потом раздалась громкая стрельба из пищалей, и вспыхнул свет, и послышались в лесу звуки множества приятных инструментов, музыка и пение, а потом были танцы и после еще турниры на мечах и копьях. И так Фаусту все опостылело, что он готов был бежать из круга <...> Все же пристрастился он к предпринятому делу, гордясь тем, что ему сам дьявол должен покориться».
Фауст ошибочно полагает, что подчинил себе дьявола с помощью ритуалов черной магии, хотя, в действительности, Мефистофель явился к нему по собственной воле для того, чтобы окончательно погубить его душу. Точно так же, по мнению автора, католики ошибочно полагают, что священные таинства сами по себе могут обеспечить спасение их душ. Но для протестанта лишь вера сама по себе (или её отсутствие) определяет взаимоотношения человека со сверхъестественными силами — как добрыми (Бог-Творец), так и злыми (дьявол как враг рода человеческого).
Мефистофель выступает для Фауста в качестве не только «исполнителя желаний», но и «гида» — с помощью его сверхъестественных способностей Фауст, согласно «Народной книге», обошел всю Европу (включая, между прочим, даже Россию — Московское царство) и побывал у турецкого султана в Константинополе. Однако если увиденное Фаустом на земле несомненно, то другие откровения Мефистофеля уже куда более сомнительны.
На мой взгляд, те эпизоды, где Фауст и Мефистофель беседуют об устройстве ада (и Фауст даже посещает ад), а Мефистофель перечисляет Фаусту названия областей ада и их начальников — ещё и высмеивание схоластического богословия католицизма с попыткой рационалистического (или, для протестантов, квази-рационалистического) познания сверхъестественного (в данном случае — дьявольского, но это относится и к божественному). Для протестантов был первичен принцип sola scriptura («только Писание»), даже к многим элементам церковного Предания они относились скептически, и интересующие Фауста вопросы для автора-протестанта — бесполезное умствование, отягощенное вдобавок тем, что всё показанное Фаусту дьяволом как отцом лжи могло быть обманом.
Намёком на это служит реплика Мефистофеля из первого разговора с Фаустом: «Следует сказать, что доктору Фаусту все мечталось узнать об аде, и он спрашивал об этом своего злого духа, также о сущности, местоположении и о сотворении ада, как с этим обстоит дело. Дух держал ответ. Как только свершилось падение его господина, в тот же миг был ему приготовлен ад, каковой являет тьму кромешную, где Люцифер связан цепями, отвержен и отринут и должен оставаться вплоть до суда. Там нет ничего, кроме тумана, огня, серы, смолы и других зловоний. Потому даже мы, бесы, не знаем, как выглядит ад и как он устроен, и как его господь сотворил и создал, ибо он не имеет ни конца, ни краю. И это тебе мой краткий рассказ». Если считать, что хотя бы здесь Мефистофель сказал правду, это ставит под вопрос все дальнейшие его рассказы.
Нашлось в легенде о Фаусте — уже в рассказах о похождениях его ученика Вагнера — место и для обличения зверств испанцев в американских колониях по отношению к местному населению. Испанцы обвиняются автором не только в жестокости самой по себе, но и в том, что они-де своими зверствами отвращают индейцев от христианства: «Хотя монахи и убеждали их, что они должны бросить своих богов, они все же не соглашались, говоря, что христианский бог — злой бог, ибо его дети, которые почитают его, целиком погрязли во зле».
Сами индейцы порой рисуются в откровенно идеализированном ключе, как жертвы жестокой агрессии испанцев; даже слуга дьявола Вагнер в итоге оказывается добрее к ним, чем католические конкистадоры: «Когда Вагнер увидел простоту и благочестие этих добрых людей, не захотел он обижать их своим колдовством, не стал их мучить, ушел от них и пришел дальше к высокой горе, которая сильно дымилась, и из нее вырывались клубы огня, так что это можно было видеть ночью, на расстоянии ста тысяч шагов».
При этом описание языческой религии индейцев, возможно, служит ещё и издевательской пародией на католиков — например, на католическое буквалистическое понимание евхаристии: «Тут приходит группа женщин, которые несут корзины с хлебом и приносят его в жертву богам. Хлеб этот берут священники и делят его, словно это священная вещь и служит добрым предзнаменованием. После этого они возвращаются домой, веселые и довольные». А что это, как не обвинение католического духовенства в блуде (ср. с инвективами против целибата в истории Фауста)? «Если кто-нибудь из знатнейших празднует свадьбу, то прежде жрец, которого они называют Пиахос, должен почать невесту. Это считается большой честью и особенным почетом».
Другая мишень автора — ренессансный гуманизм (пусть даже гуманистическая критика католицизма поначалу была на руку протестантам) с его преклонением перед античностью. Фигура Фауста ассоциируется не только с католицизмом, но и с язычеством (впрочем, для фанатичного протестанта это могли быть почти тождественные понятия) — достаточно вспомнить упоминание «языческих храмов» в Риме, привлекших внимание Фауста.
По просьбе своих студентов, обсуждающих женскую красоту, Фауст вызывает для них дух самой Елены Прекрасной (или, с христианской точки зрения) — демона, принявшего её обличье?): «Когда же дело дошло до вина, заговорили за столом о красивых женщинах, и тут один из них сказал, что он ни одну женщину не желал бы так увидеть, как прекрасную Елену из Греции, из-за которой погиб славный город Троя <...> .Когда же он снова вернулся, царица Елена следовала за ним по пятам, и была она так дивно хороша собой, что студенты не знали, в уме ли они или нет, так они смутились и воспламенились <...> Оглядела она всех в комнате с таким дерзким и лукавым видом, что студенты распалились к ней любовью, но так как они считали ее за духа, то пыл у них скоро остыл; Елена же тем временем вместе с Фаустом вышла из комнаты». Итак, Елена, идеал красоты языческого мира и дочь самого Зевса, прекрасна — но её красота губительна (Троя погибла из-за неё), сама она — кокетка (заигрывает со студентами), а решение студентов вызвать её порождено похотью.
Показательна и сцена, где Фауст вызывает героев Троянской войны: «И сразу же, по слову Фауста, один за другим вошли в лекторию вышеназванные герои в тех же доспехах, какие в те времена носили, оглядываясь кругом и помавая главами, словно были разгневаны. Последним проследовал ужасный великан Полифем, у которого был только один глаз посредине лба и длинная, косматая, огненно-рыжая борода. Из пасти у него еще торчали ноги какого-то проглоченного им бедняги, и выглядел Полифем столь страшно, что у всех волосы стали дыбом, и от испуга и ужаса не знали они куда деваться. Фауст очень над этим посмеялся, назвал им одного за другим по имени и, окликнув каждого, приказал им уходить, что они и исполнили. Только одноглазый циклоп Полифем сделал вид, будто он не хочет уходить, а собирается проглотить еще одного или двух. Видя это, студенты пришли в еще больший ужас, особенно когда он ударил о землю толстой палицей, сделанной из сплошного железа и подобной ткацкому навою, да так, что вся коллегия содрогнулась и закачалась. Но Фауст погрозил ему пальцем, и тогда он тоже вышел в дверь, и доктор Фауст закончил свою лекцию, чему все студенты очень обрадовались и уже не просили его впредь о подобных зрелищах, так как убедились, как это опасно».
Кто ключевой персонаж этой сцены? Не непобедимый Ахилл, благородный Гектор, хитроумный Одиссей или мудрый Нестор, даже не сластолюбивый Парис — а монстр-людоед, поедающий своих жертв на ходу. Представление, устроенное Фаустом, в итоге внушает не восхищение, а ужас, в чем проявляется враждебность автора к языческой культуре. Античность для него символизирует не только несущая беду Елена, но и чудовищный Полифем.
Под конец увлечение Фауста античной культурой приравнивается автором к погружению в своего рода виртуальную реальность, а в конечном итоге — к духовной смерти: «Для того чтобы разнуздались у несчастного Фауста плотские страсти, припомнилась ему в полночь на двадцать третьем году его договора Елена Греческая, которую он когда-то в Фомино воскресенье вызывал студентам. Потому стал он упрашивать на другой день своего духа привести ему Елену, чтобы взять ее в наложницы. Так оно и случилось, и эта Елена была точно в таком образе, как он ее вызывал к студентам, милая и прелестная на вид. Когда доктор Фауст это видел, так она его сердце пленила, что стал он с ней грешить и держал при себе как свою наложницу и так ее полюбил, что ни на мгновенье не мог с ней разлучиться.
А в последний год она от него забеременела и родила ему сына, которому Фауст горячо радовался и дал ему имя Justus Faustus. Дитя это сообщало Фаусту о многом таком, что в будущем должно было случиться в различных странах. Когда же он затем лишился жизни, исчезли вместе и мать, и ребенок».
Сожительство Фауста с Еленой происходит на 23-ем году его договора, то есть незадолго до смерти и низвержения в ад (он продал душу дьявола на 24 года), как бы предшествуя ему. Отвергнув в прошлом законный брак, он вступает в псевдо-брак с не то восставшей из мертвых, не то с демоном под её видом. Этот брак — имитация семейного счастья, недоступного Фаусту, но, как только Фауст умирает, и Елена, и её ребенок исчезают.
Полемика с гуманистами присутствует и в сюжете о договоре с дьяволом самом по себе: «Свободомыслие нередко сочеталось с суевериями. Черной магии противопоставлялась магия "естественная" ("натуральная") — результат проникновения в "тайны" природы и овладения ими». «Народная книга» озвучивает протестантскую отповедь на эту точку зрения — никакой «естественной магии» нет и быть не может, колдовство — от дьявола.
В связи с появлением в повествовании Елены Прекрасной нельзя не вспомнить другую Елену — спутницу Симона Волхва, пытавшегося купить у апостолов Святой Дух за деньги и позднее считавшегося в христианстве одновременно «отцом всех ересей» и могущественным чародеем, заклинавшим бесов. Как сожитель Елены Прекрасной, Фауст становится новым Симоном (образ Симона был важен и для критики Папства, которое протестанты обвиняли в симонии — продаже церковных должностей за деньги). Если тот противопоставлен Иисусу как лже-мессия, то Фауст противопоставляется Лютеру как человеку, восстановившему, по мнению протестантов, истинное христианство — не случайно автор помещает Фауста в Виттенберг, хотя позднее это возмущало некоторых:
«Согласно книге Шписа, Фауст учился и был профессором в Виттенберге: это соответствует общей тенденции книги, которая переносит действие целиком в Виттенберг, что вызвало резкие возражения со стороны Лерхеймера, ученика Меланхтона, отстаивавшего честь города Лютера и реформации (Тексты, I, 33). Вероятно, из подобных же соображений, подсказанных лютеранским правоверием, в позднейшей редакции народной книги Видмана (1599) Виттенбергский университет был заменен Ингольштадтским, центром католического богословия, возглавлявшим в XVI веке борьбу против лютеранства. "В те времена, — пишет Видман, — еще были в ходу старые обычаи папизма, заклинания и всяческие суеверия и идолопоклонство, и все это очень нравилось Фаусту"».
Пугает автора не только гуманистический культ античности, но и зарождающееся материалистическое мировоззрение — рупором которого он делает самого Мефистофеля, то есть дьявола: «тогда попросил доктор Фауст: пусть дух ему расскажет, как бог сотворил мир и как был сотворен человек. На это дух дал Фаусту безбожный и лживый ответ слово и сказал так: "Мир, мой Фауст, никогда не рождался и никогда не умрет. И род человеческий был здесь от века, так что не было у него начала. Земля же сама собой родилась, а море от земли отделилось. И так мирно и полюбовно, словно они могли говорить друг с другом. Суша попросила у моря во владенье поля, луга, леса и траву или листву, а вода — рыб и все, что в воде находится. Богу они предоставили создать только людей и небо, так что люди в конечном счете должны быть подвластны богу. Из этой силы развились четыре силы: воздух, огонь, вода и земля. Иначе и короче я не могу тебе рассказать"».
Но в «Народной книге» содержится не только «негативная» (критика католицизма, ренессансного гуманизма и материализма), но и «позитивная» программа — изложение вероучения самих протестантов. Например, ещё в самом начале повествования делается акцент на личной ответственности человека перед Богом — автор считает необходимым специально опровергнуть утверждение, что родители Фауста были порочными людьми и Фауст свою порочность, дескать, лишь унаследовал от них. Нет по его утверждению, родители Фауста были праведниками:
«В Виттенберге имел он немалую родню, и родители его также были добрые христиане и богобоязненные люди. А дядя его, что находился в Виттенберге, был горожанин и с достатком. Он воспитал Фауста и обходился с ним как с собственным сыном, потому что не имел наследников, и принял к себе этого Фауста как свое дитя и наследника и послал его в университет изучать богословие. Он, однако же, оставил это благочестивое занятие и употребил во зло божье слово <...>
Отсюда часто можно видеть, что у благочестивых родителей бывают неудачные, безбожные дети, как это видно на примере Каина (Бытия 4), Рувима (Бытия 49), Авессалома (Царств 2, 15 и 18). Я говорю об этом, так как многие этих родителей обвиняют и укоряют, я же хочу эти упреки отвергнуть; ведь этакие люди не только бранят, но, основываясь на том, что Фауст был вскормлен своими родителями, делают некоторые утверждения, а именно, что они потакали в юности всем его проделкам и не направляли его на то, чтобы он прилежно учился, и это для его родителей — поношение».
Таким образом, автор решительно отвергает попытки объяснить порочность отдельного человека внешними условиями. Не случайно подобную точку зрения у него провозглашает Мефистофель, «утешая» Фауста перед его отправкой в ад: «Ведь должны умереть турки, евреи и другие нехристианские цари, и они также осуждены и прокляты». Мефистофель пытается подменить индивидуальную ответственность за самого себя ложной универсальностью — стадным чувством и идеей, что массовая гибель людей как-то оправдывает его личную гибель.
В чем для автора причина гибели Фауста? Не в том, что он заключил договор с дьяволом (см. выше про скептическое отношение протестантов к любым ритуалам) и даже не в том, что он дурной, безнравственный человек (хотя это играет свою роль). Фауст кается в содеянном и быстро понимает, на что себя обрёк (даже несмотря на попытки Мефистофеля его «утешить», то есть обмануть) — но он сомневается в Божественном милосердии, то есть лишен веры:
«Доктор Фауст все же раскаивался в сердце своем и постоянно раздумывал о том, что за грех он взял на себя, пожертвовав блаженством своей души и связавшись с дьяволом ради временных благ. Но его раскаяние было раскаянием и покаянием Каина и Иуды, ибо хотя и раскаивался он в сердце своем, но отчаялся в милосердии божием, и казалось ему невозможным вернуть себе милость божию. Уподобился он Каину, который точно так же отчаялся, полагая, что грехи его больше чем можно ему простить; так же было и с Иудою».
Таким образом, «Народная книга о Фаусте» является не просто сборником забавных и поучительных историй о черном маге, а своего рода манифестом тогдашнего лютеранства и обличением его врагов. Повествуя о личной трагедии Фауста, автор-рассказчик ведёт «войну на два фронта»: против «суеверного папизма» и против «языческого» вольнодумства ренессансных гуманистов. Причину гибели Фауста автор видит даже не в магии самой по себе, а в том, что у героя отсутствует вера в милосердие Бога, ключевой элемент вероучения Лютера. Таким образом, ранняя версия фаустианского мифа весьма полезна для понимания интеллектуальной жизни протестантского мира эпохи Реформации. И именно первоначальный полемический заряд «Народной книги» играет роль (незримого для многих современных читателей) фундамента этого мифа — несмотря на все последующие модификации изначального сюжета литераторами от Марло до Гёте и Манна.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: