Я помню тот вечер, когда он сказал это. Мы сидели на кухне нашей квартиры на Кутузовском — той самой, которую он купил на деньги от первой крупной сделки. Я только что закончила читать ему свой рассказ. Небольшой, страниц на десять, о женщине, которая потеряла себя в чужих амбициях. Он даже не поднял глаз от телефона.
«Твое мнение никого не интересует, дорогая. Привыкай».
Я тогда закрыла тетрадь и больше никогда не показывала ему то, что писала. Тридцать два года я вела дневник. Каждый день, каждый его жест, каждое его слово — все там. Виктор думал, что это просто блокноты с моими женскими переживаниями. Он называл это «милым хобби». Он забыл про них в тот же день, когда съехал от меня к своей новой пассии — девочке вдвое моложе, которая смотрела на него так, будто он бог.
Три года назад я подала на развод. Год назад подписала контракт с издательством. Два месяца назад книга вышла в печать. Вчера она стала номером один в списках бестселлеров. А сегодня утром его секретарь позвонила мне и сказала, что Виктор Андреевич просит о встрече. Срочно.
Я улыбнулась и положила трубку. Потому что я знаю, что он хочет. Но уже поздно.
ЧАСТЬ 1
Когда мне было тридцать, я думала, что выйти замуж за Виктора Карпова — это выиграть в лотерею. Он был на восемь лет старше, амбициозен, красив той суровой красотой, которая заставляет женщин забывать о себе. Работал в мэрии, строил связи, знал нужных людей. Я училась на филфаке, писала стихи в общаге и мечтала о публикации в «Новом мире». Он сказал, что я — его муза. Что он будет строить империю, а я буду его вдохновением.
Первые годы я верила. Родила дочь Анну, потом сына Михаила. Бросила университет на последнем курсе — Виктор сказал, что семье нужна мать, а не карьеристка. Я согласилась. Тогда мне казалось, что это правильно. Что настоящая любовь — это жертва.
Дневник я начала вести случайно. Мне было тридцать три, Аня пошла в первый класс, Миша — в садик. Дома стало тихо. Я купила обычную тетрадь в клетку на Тишинском рынке и написала первую фразу: «Сегодня Виктор сказал, что я слишком толстая для его статуса». Потом были другие фразы. Сотни, тысячи.
Я записывала все. Как он смеялся над моими попытками найти работу. Как однажды при гостях назвал меня «декоративным элементом интерьера». Как запретил мне ездить на встречи литературного клуба, потому что «эти неудачники тянут тебя на дно». Как кричал, когда я однажды отправила свой рассказ в журнал — они его напечатали, но он порвал экземпляр и сказал, что я позорю его имя.
Я не понимала тогда, что делаю. Просто писала. Потому что если я не запишу, я сойду с ума.
Годы шли. Виктор рос. Депутат, потом вице-мэр, потом член правления крупного холдинга. Его лицо было на билбордах, его интервью — в газетах. Он строил образ идеального семьянина: вот он с женой и детьми на премьере, вот на благотворительном вечере, вот на открытии детского центра. Я улыбалась рядом с ним, одетая в костюмы, которые он сам выбирал. Я была частью декорации.
Дома он почти не бывал. А когда бывал — я старалась быть незаметной.
Перелом случился три года назад. Мне исполнилось пятьдесят девять. Дети давно выросли и разъехались — Аня в Питер, Миша в Лондон. Я осталась одна в огромной квартире, где даже эхо казалось чужим. И вот однажды вечером Виктор пришел домой раньше обычного. Сел напротив меня за стол и сказал, что уходит.
— К кому? — спросила я.
— К Кристине. Ей двадцать восемь. Она вдохновляет меня.
Я не плакала. Я просто кивнула. И он ушел. Вот так просто. Тридцать два года — и дверь захлопнулась.
Месяц я провела в прострации. Потом открыла шкаф в своей комнате и достала коробку. Сорок три тетради. Сорок три года моей жизни, записанные его словами.
Я начала читать. И поняла, что у меня в руках — его приговор.
Развод прошел быстро. Виктор был щедр — оставил мне квартиру, выплатил неплохую сумму. Он думал, что откупается. Думал, что я исчезну тихо, как и жила. Но я не исчезла. Я написала книгу.
Издательство нашлось само. Маленькое, независимое, которое специализировалось на мемуарах. Редактор — женщина лет сорока пяти, Ольга — прочитала первые три главы и сказала: «Это надо печатать. Это важно».
Я назвала книгу просто: «Дневник жены». Без имен, без фамилий — только его слова. Цитаты из наших разговоров, которые я помнила дословно, потому что записывала в тот же вечер. Его фразы о женщинах, о власти, о деньгах. О том, как он покупал чиновников, как обходил закон, как смеялся над теми, кто ему доверял.
Книга вышла тихо. Тираж — три тысячи экземпляров. Я даже не думала, что она выстрелит.
Но она выстрелила.
Через неделю в соцсетях начали цитировать отрывки. Блогеры подхватили. Потом — журналисты. «Кто этот мужчина?» — спрашивали все. Я молчала. Но люди начали узнавать. Слишком много деталей. Слишком узнаваемый почерк.
И вот вчера утром мне позвонила его секретарь.
Я сидела на кухне с чашкой чая, смотрела в окно на серое московское небо и думала: интересно, что он сейчас чувствует?
ЧАСТЬ 2
Виктор позвонил сам вечером того же дня. Я увидела его имя на экране и несколько секунд просто смотрела на него. Потом взяла трубку.
— Ты совсем ополоумела? — его голос был ледяным, но я слышала в нем дрожь. — Ты понимаешь, что натворила?
— Здравствуй, Виктор.
— Не валяй дурака. Я знаю, что это ты. Все знают. Ты опубликовала мой частный разговор!
— Наш, — поправила я. — Наш разговор. Я была там тоже. Или ты забыл?
Он замолчал. Потом выдохнул так, будто сдерживался изо всех сил.
— Сколько ты хочешь?
— Что?
— Сколько? Миллион? Два? Я заплачу. Только останови это. Отзови книгу.
Я засмеялась. Тихо, почти беззвучно. Потому что он не изменился. Для него все всегда решалось деньгами.
— Книгу не отзывают, — сказала я. — Она уже в магазинах. Люди уже читают.
— Тогда я подам в суд. Клевета, нарушение частной жизни. Ты не выиграешь.
— Подавай, — я встала и подошла к окну. За стеклом моросил дождь. — Только имей в виду: в суде придется доказывать, что это не ты. А для этого нужно будет объяснить, почему все цитаты так точно совпадают с твоим стилем речи. И почему твои бывшие коллеги уже начали вспоминать те же самые истории.
Он бросил трубку.
Я вернулась к столу и открыла ноутбук. Почта была переполнена. Письма от читателей, от журналистов, от издательства. Ольга написала: «Елена, ты видела? Нас хотят экранизировать. Это безумие».
Я видела. И это действительно было безумие. Книга стала вирусной. Не просто популярной — она стала символом. Женщины писали мне: «Спасибо, что сказала то, что мы боялись». Мужчины делились своими историями: «Я так же относился к жене. Ваша книга открыла мне глаза».
Но были и другие письма. Угрозы. Оскорбления. «Ты — предательница. Ты разрушила чужую жизнь». Некоторые были анонимными. Некоторые — от людей, которых я знала. Друзья Виктора. Его коллеги. Те, кто боялся, что следующий будет он.
Я не отвечала на угрозы. Но сохраняла. На всякий случай.
На следующий день позвонила Аня. Моя дочь. Ей тридцать два, она работает юристом в Питере, замужем, двое детей. Мы не очень близки — она всегда была папиной дочкой. Но в тот момент я услышала в ее голосе что-то новое.
— Мам, это правда?
— Что именно?
— То, что в книге. Это правда?
Я закрыла глаза.
— Каждое слово.
Долгая пауза.
— Почему ты мне не говорила?
— Потому что ты бы не поверила, — я сказала это тихо, но честно. — Ты любила папу. Я не хотела разрушать это.
Еще одна пауза. Потом Аня заплакала. Тихо, сдавленно.
— Прости меня, мам. Я не знала.
Мы проговорили час. Она рассказала, как Виктор звонил ей, требовал, чтобы она «образумила мать». Как угрожал лишить ее наследства, если она не встанет на его сторону. Но Аня отказалась. Она сказала ему: «Ты сам виноват. Ты сам это сказал».
Миша не звонил. Он всегда был дальше, холоднее. Работал в Лондоне в финансовой компании, жил в другом мире. Я не знала, читал ли он книгу. Не знала, что он думает. И боялась узнать.
Через три дня издательство сообщило, что готовит второй тираж — двадцать тысяч экземпляров. Книга стала бестселлером. Меня начали приглашать на интервью. Я отказывалась. Я не хотела становиться медийной персоной. Я просто хотела, чтобы люди услышали правду.
Но Виктор не сдавался.
Однажды вечером в дверь позвонили. Я открыла — на пороге стоял мужчина в дорогом костюме. Адвокат.
— Елена Михайловна? Вам вручают судебный иск. Клевета, моральный ущерб. Сумма — пятьдесят миллионов рублей.
Я взяла конверт. Закрыла дверь. Села на диван и долго смотрела на белый лист бумаги с синими печатями.
Пятьдесят миллионов. Это все, что я заработала за год. Это моя квартира. Это моя свобода.
Но я не испугалась. Потому что знала: у меня есть то, чего у него нет. Правда.
ЧАСТЬ 3
Суд назначили через месяц. За это время моя жизнь перевернулась. Издательство наняло мне адвоката — молодого, амбициозного, из тех, кто верил в справедливость. Его звали Дмитрий Олегович, ему было лет тридцать пять, и он говорил быстро, напористо, как будто спорил с невидимым противником.
— Мы выиграем, — сказал он на первой встрече. — У нас есть доказательства. Дневники — это документ. А если он будет утверждать, что вы все выдумали, пусть попробует это доказать.
Я кивнула. Но внутри меня жил страх. Виктор был могущественным. У него были связи, деньги, влияние. Он мог купить судью. Мог купить свидетелей. Мог раздавить меня, даже не заметив.
А потом начались атаки.
Сначала — в прессе. Статьи в желтых изданиях: «Бывшая жена известного бизнесмена мстит из-за развода». «Фальшивые обвинения: как одна женщина пытается разрушить репутацию успешного человека». Фотографии — старые, где я выглядела хуже всего. Интервью с «друзьями семьи», которые говорили, что я всегда была истеричкой, что Виктор терпел меня годами.
Я не читала это. Но Ольга читала и присылала мне скриншоты с подписью: «Держись. Это грязная игра, но мы пройдем».
Потом начались звонки. Неизвестные номера, среди ночи. Молчание на том конце. Или тяжелое дыхание. Однажды мужской голос сказал: «Сдохни, сука». Я заблокировала номер. На следующий день — новый звонок.
Я поменяла номер телефона. Но они нашли новый.
Дмитрий Олегович посоветовал написать заявление в полицию. Я написала. Мне ответили, что «ведется проверка». Больше я об этом не слышала.
А потом они пришли к детям.
Миша позвонил первым. Его голос был холодным, чужим.
— Мама, мне предложили сделку.
— Какую?
— Отец готов простить мне долг. Триста тысяч фунтов. Если я дам показания против тебя. Скажу, что ты всегда была нестабильной. Что выдумывала истории.
Я сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.
— И что ты ответил?
Долгая пауза.
— Я сказал, что подумаю.
Он повесил трубку. Я сидела в тишине и чувствовала, как внутри меня что-то раскалывается. Мой сын. Мой Миша, которого я родила, вырастила, которому читала на ночь сказки. Он думает, продать меня или нет.
Ане тоже звонили. Но она сказала им идти к черту. И рассказала мне об этом сразу.
— Мам, они предлагали деньги. И угрожали. Сказали, что если я буду на твоей стороне, мужа уволят. Но я не боюсь. Я с тобой.
Я заплакала тогда. Первый раз за все это время.
За неделю до суда мне пришло письмо. Обычное, бумажное, в почтовый ящик. Внутри — фотография. Я, выходящая из подъезда. Дата — вчерашняя. И записка: «Мы знаем, где ты живешь».
Я позвонила Дмитрию Олеговичу. Он приехал через полчаса, забрал письмо, снова отвез в полицию. Опять — «ведется проверка».
— Вам нужно съехать, — сказал он. — Хотя бы на время суда.
— Нет, — я покачала головой. — Я не буду прятаться. Если я сбегу, они выиграли.
Он не спорил. Но нанял охрану. Двое мужчин, которые дежурили у подъезда. Я чувствовала себя как в клетке.
Вечером я открыла один из старых дневников. Наугад. Попала на запись тридцатилетней давности.
«Сегодня Виктор сказал, что если я когда-нибудь попытаюсь уйти, он заберет детей. Что у меня нет денег, нет работы, и ни один суд не оставит их мне. Что я — никто. Я поверила ему. И осталась».
Я закрыла тетрадь. Посмотрела в зеркало. Женщина с седыми волосами, с морщинами вокруг глаз, с усталым взглядом. Но уже не та, что тридцать лет назад.
Я не была никем. Но теперь я была собой.
ЧАСТЬ 4
Суд начался в серый октябрьский день. Здание на Новинском бульваре, высокие потолки, запах старой бумаги и страха. Я пришла с Дмитрием Олеговичем и Ольгой. Аня приехала из Питера и села рядом со мной. Миши не было.
Виктор сидел напротив. Костюм-тройка, идеально выбритое лицо, спина прямая. Рядом с ним — три адвоката. Дорогие, известные. Один из них — женщина, лет пятидесяти, с холодными глазами. Она смотрела на меня как на насекомое.
Судья — мужчина лет шестидесяти, с усталым лицом — зачитал иск. Клевета, моральный ущерб, публикация частной информации без согласия. Виктор требовал пятидесяти миллионов, публичных извинений и запрета на дальнейшую продажу книги.
Дмитрий Олегович встал и начал нашу защиту.
— Ваша честь, истец утверждает, что информация в книге — клевета. Но клевета — это ложь. А все, что написано в книге, — правда. И мы готовы это доказать.
Он положил на стол стопку тетрадей. Мои дневники. Сорок три штуки.
— Это записи ответчицы, которые она вела на протяжении тридцати двух лет. Каждая цитата в книге имеет источник. Каждая дата проверяема. Если истец утверждает, что он этого не говорил, пусть докажет обратное.
Адвокат Виктора — та самая женщина — усмехнулась.
— Дневник — это не доказательство. Это личные записи, которые могли быть изменены в любой момент. Ответчица могла выдумать все что угодно и записать задним числом.
— Тогда проведите экспертизу, — парировал Дмитрий Олегович. — Чернила, бумага, почерк. Все это можно проверить. Мы не возражаем.
Судья кивнул и назначил экспертизу. Заседание отложили на две недели.
Мы вышли из зала. На улице было холодно, ветер трепал мой старый плащ. Аня обняла меня за плечи.
— Мам, все будет хорошо.
Я кивнула. Но не была уверена.
Экспертиза заняла десять дней. Меня вызывали в лабораторию, брали образцы почерка, проверяли тетради под микроскопом. Я сидела в маленькой комнате и отвечала на вопросы эксперта — пожилого мужчины с добрыми глазами.
— Вы действительно писали это тридцать лет? — спросил он однажды.
— Да.
— Зачем?
Я задумалась.
— Чтобы не забыть. Чтобы однажды вспомнить, кто я.
Он кивнул и ничего не сказал.
Пока шла экспертиза, давление усилилось. Виктор дал большое интервью федеральному каналу. Сидел в кресле, улыбался печально, говорил о том, как его «бывшая супруга, к сожалению, всегда страдала от повышенной эмоциональности». Как он «прощает ее, потому что понимает, что развод был для нее тяжелым ударом». Как «надеется, что она получит помощь, в которой нуждается».
Он не назвал меня сумасшедшей. Но все поняли именно это.
Комментарии под видео были ядовитыми. «Истеричка». «Мстительная баба». «Жалкая попытка заработать на чужой славе».
Но были и другие. «Не верю ему». «Все классические признаки газлайтинга». «Мужчины всегда так делают — называют нас сумасшедшими, когда мы говорим правду».
Я не читала комментарии. Но Ольга читала и присылала мне лучшие. Чтобы я знала: я не одна.
И вот через две недели нас снова вызвали в суд. Эксперт представил заключение.
— Записи аутентичны. Чернила соответствуют заявленному периоду. Почерк — один и тот же, без признаков подделки. Возраст бумаги подтвержден. Все записи сделаны в реальном времени, без поздних дополнений.
Зал ахнул. Виктор побледнел. Его адвокат вскочила.
— Это не доказывает, что он это говорил! Она могла записать что угодно!
Дмитрий Олегович встал.
— Ваша честь, мы вызываем свидетелей.
И они пошли.
Первая — Нина Ивановна, наша бывшая соседка. Она вспомнила, как Виктор орал на меня в подъезде: «Ты ничего не умеешь, кроме как жрать мои деньги!»
Второй — Игорь, бывший коллега Виктора. Он рассказал, как Виктор на корпоративе пьяно хвастался: «Жена? Она у меня декорация. Главное, чтобы на фото хорошо смотрелась».
Третья — Лариса, моя подруга. Она плакала, когда говорила: «Я видела синяки. Елена говорила, что упала. Но я знала. Мы все знали. Но боялись вмешиваться».
Синяки. Я не писала об этом в книге. Потому что это было слишком больно.
Виктор вскочил.
— Это ложь! Я никогда не поднимал на нее руку!
Судья стукнул молотком.
— Садитесь. Продолжаем.
Я смотрела на Виктора и видела, как он рушится. Как его идеальный фасад трескается. Как в его глазах появляется то, что я видела тридцать лет. Ярость. Страх. Бессилие.
И мне стало почти жаль его.
Почти.
ЧАСТЬ 5
После того заседания начался хаос. Пресса подхватила показания свидетелей. Социальные сети взорвались. Лицо Виктора было на первых полосах с заголовками: «Идеальный семьянин? Разоблачение года». «Жертва или тиран: кто лжет в громком судебном процессе?»
Его рейтинг в деловых кругах рухнул. Несколько компаний разорвали с ним контракты. Говорили, что крупная сделка, которую он вел последние полгода, провалилась — партнеры не хотели связываться с «токсичной фигурой».
Но Виктор не сдавался. Он нанял частных детективов. Они копались в моей жизни, искали грязь. Опрашивали соседей, бывших знакомых, даже врачей. Пытались найти что-то, что дискредитирует меня.
И нашли.
На следующем заседании адвокат Виктора положила на стол папку.
— Ваша честь, мы обнаружили медицинские документы ответчицы. В 2003 году она проходила курс лечения у психотерапевта по поводу депрессии. Ей назначали антидепрессанты.
Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
— Это доказывает нестабильность ее психического состояния. Она могла преувеличивать события, искажать факты, выдумывать обиды. Ее записи — не объективный документ, а субъективное восприятие человека с ментальными проблемами.
Я сжала кулаки под столом. Аня схватила меня за руку. Дмитрий Олегович поднялся медленно.
— Ваша честь, депрессия — это не психическое расстройство, влияющее на восприятие реальности. Миллионы людей проходят лечение от депрессии. Это не делает их лжецами.
— Но это ставит под сомнение объективность, — настаивала адвокат Виктора.
Судья посмотрел на меня.
— Ответчица, вы подтверждаете, что проходили лечение?
Я встала. Голос дрожал, но я заставила себя говорить громко.
— Да. Я лечилась от депрессии. Потому что жила с человеком, который каждый день говорил мне, что я ничего не стою. Который унижал меня, изолировал от друзей, контролировал каждый шаг. Я лечилась, потому что была на грани. И знаете, что мне тогда сказал врач? Что я не больна. Что я просто живу в токсичной среде. И что мне нужно либо изменить ситуацию, либо она изменит меня.
Я посмотрела на Виктора.
— Я выбрала остаться. Потому что боялась. Потому что думала, что не смогу сама. Это была моя ошибка. Но не ложь.
Зал замер. Судья долго молчал, потом записал что-то.
— Продолжим на следующем заседании. Даю сторонам время на подготовку дополнительных материалов.
Мы вышли из здания суда. На улице уже темнело. Дмитрий Олегович курил, нервно затягиваясь.
— Они бьют ниже пояса, — сказал он. — Но мы справимся. Я найду психолога, который даст заключение, что депрессия не влияет на способность объективно фиксировать события.
Я кивнула, но внутри меня все сжалось. Они вытащили мою самую большую боль. Мою слабость. И использовали против меня.
Вечером я сидела дома одна. Аня уехала в Питер — ей нужно было к детям. Охранник дежурил внизу. Я смотрела в окно на огни Москвы и думала: а стоило ли оно того?
Телефон зазвонил. Незнакомый номер. Я хотела сбросить, но что-то заставило меня ответить.
— Алло?
— Мама, это я.
Миша.
Я молчала. Не знала, что сказать.
— Мама, прости меня. Я был идиотом. Я думал, что отец прав. Что ты просто мстишь. Но я прочитал книгу. Всю. От начала до конца. И я вспомнил.
Он замолчал. Я слышала, как он дышит.
— Я вспомнил, как он кричал на тебя. Как ты плакала по ночам. Как я прятался в комнате, зажимая уши, и думал, что это нормально. Что так во всех семьях. Прости меня, мама. Я был слепым.
Я заплакала. Тихо, не всхлипывая.
— Миша…
— Я дам показания. Если нужно. Я расскажу, что видел. Что помню. Я не дам ему тебя уничтожить.
Я не могла говорить. Только кивала, хотя он меня не видел.
— Спасибо, — наконец выдавила я.
Мы молчали. А потом он сказал:
— Я люблю тебя, мам. Всегда любил. Просто забыл, как это показывать.
Он повесил трубку. Я сидела с телефоном в руках и думала: может, я уже выиграла. Даже если суд будет против меня.
ЧАСТЬ 6
Следующее заседание было решающим. Дмитрий Олегович нашел экспертов — двух психологов с мировым именем, которые дали письменное заключение: депрессия не влияет на способность вести точные записи, а наоборот, часто делает память острее из-за постоянного анализа и рефлексии.
Но главным стал Миша.
Он прилетел из Лондона накануне. Я встретила его в аэропорту. Он обнял меня — крепко, так, как не обнимал с детства.
— Я здесь, мам. До конца.
В зале суда он сидел прямо, смотрел на отца без страха. Когда его вызвали к трибуне, он поднялся, и я видела: руки у него не дрожат.
— Михаил Викторович, вы сын истца и ответчицы?
— Да.
— Расскажите, что вы помните о детстве.
Миша посмотрел на Виктора. Долго.
— Я помню, как отец кричал на мать. Каждый день. Я помню, как он бросил в нее тарелкой за то, что ужин был недостаточно горячим. Я помню, как однажды, когда мне было двенадцать, я спросил маму, почему она не уходит. А она ответила: «Куда? У меня нет денег. Нет работы. И он заберет вас». Я помню, как мне было стыдно за отца. Но еще больше — за себя. Потому что я ничего не делал.
Зал замер. Виктор побелел как мел.
— Это ложь, — прошептал он. — Миша, что ты делаешь?
Но Миша не смотрел на него. Он смотрел на меня.
— Мама записывала правду. И я подтверждаю каждое слово.
Адвокат Виктора попыталась контратаковать.
— Ваши родители развелись три года назад. С тех пор вы могли быть под влиянием матери, она могла манипулировать вашими воспоминаниями.
Миша усмехнулся.
— Последние десять лет я живу в Лондоне. Я почти не общался с матерью. Зато отец звонил регулярно. Просил денег в долг, потом угрожал, требовал показаний в его пользу. Кто из них манипулятор — решайте сами.
После этого судья объявил перерыв на полчаса. Я вышла в коридор. Миша стоял у окна, курил.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что, мам. Я давно должен был это сделать.
Виктор вышел следом. Увидел нас, подошел. Лицо его было искажено яростью.
— Ты настроила против меня собственного сына, — прошипел он. — Ты разрушила мою семью.
Я посмотрела на него спокойно.
— Ты сам разрушил. Тридцать лет назад. Когда решил, что можешь говорить со мной как угодно. Что я это стерплю. Я стерпела. Но не забыла.
— Ты пожалеешь, — он шагнул ближе. — Я уничтожу тебя. Даже если суд будет против меня. Я найду способ.
Миша встал между нами.
— Хватит, отец. Ты уже проиграл. Просто еще не понял.
Виктор посмотрел на сына, потом на меня. Развернулся и ушел.
Когда заседание продолжилось, судья огласил последние показания. Потом встал.
— Суд уходит на совещание. Решение будет оглашено завтра в десять утра.
Эта ночь была самой длинной в моей жизни. Я не спала. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Миша был со мной. Мы почти не разговаривали. Просто сидели рядом.
Утром Аня приехала снова. Мы втроем поехали в суд. Дмитрий Олегович встретил нас у входа.
— Как бы ни решил суд, — сказал он, — вы уже выиграли. Вы рассказали правду. И люди услышали.
Зал был полон. Журналисты, блогеры, просто зрители. Виктор сидел напротив, один. Его адвокаты шептались между собой.
Судья вошел. Все встали.
— Прошу садиться. Оглашаю решение.
Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.
— Иск Карпова Виктора Андреевича к Карповой Елене Михайловне — отклонить. Основание: предоставленные ответчицей доказательства признаны достоверными. Обвинения истца в клевете не подтверждены. Все цитаты в книге «Дневник жены» соответствуют реальным событиям, что подтверждено экспертизой и свидетельскими показаниями. Компенсация морального ущерба — не назначается. Судебные издержки возложить на истца.
Зал взорвался аплодисментами. Я сидела и не могла поверить.
Выиграла. Я выиграла.
Аня обняла меня. Миша поцеловал в лоб. Дмитрий Олегович пожал руку.
Виктор встал и вышел, не оглядываясь. Его адвокаты торопливо собирали бумаги.
Я смотрела ему вслед и не чувствовала триумфа. Только облегчение. И усталость. Такую, что еле держалась на ногах.
Снаружи нас ждали камеры. Я не хотела давать интервью. Но Ольга подтолкнула меня.
— Скажи хоть пару слов. Люди ждут.
Я посмотрела в камеры.
— Я не писала эту книгу ради мести. Я писала ее, чтобы вспомнить, кто я. Чтобы другие женщины не забывали. Чтобы мы не молчали. Спасибо всем, кто поддержал меня. И помните: ваш голос важен. Даже если вам говорят обратное.
Мы ушли под вспышки фотокамер.
ЧАСТЬ 7
После суда жизнь не стала проще. Она стала громче.
Книга взлетела на вершину всех рейтингов. Издательство выпустило третий тираж — сто тысяч экземпляр. Меня приглашали на ток-шоу, просили интервью, предлагали написать продолжение. Голливудская студия купила права на экранизацию. Какая-то сумасшедшая сумма, о которой я даже мечтать не могла.
Я отказалась от большинства предложений. Согласилась только на несколько интервью — тех, где могла говорить честно, без цирка. Деньги я отложила. Часть отдала Ане и Мише. Часть — на благотворительность, в фонд помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия.
Виктор исчез. Сначала с экранов, потом из деловой хроники. Его сняли с должности в правлении холдинга. Несколько уголовных дел, которые раньше замалчивались, вдруг всплыли. Говорили, что он уехал за границу. Кто-то утверждал, что видел его в Дубае. Я не проверяла.
Мне было все равно. Я закрыла эту главу.
Но однажды, через три месяца после суда, мне позвонили из больницы.
— Елена Михайловна? Вы указаны как контактное лицо. Виктор Андреевич Карпов госпитализирован. Инфаркт. Он просит вас приехать.
Я долго держала трубку в руке. Потом положила ее и посмотрела в окно.
Поехать? Не поехать?
Я поехала.
Не потому что хотела. А потому что нужно было закрыть это окончательно.
Больница была частной, дорогой. Виктор лежал в палате один. Седой, осунувшийся, с трубками в руках. Когда я вошла, он открыл глаза.
— Ты пришла, — голос был хриплым.
— Ты просил.
Он кивнул. Молчал. Потом сказал:
— Я думал, ты не придешь.
— Я тоже думала.
Долгая пауза.
— Прости меня, — вдруг выдохнул он.
Я замерла.
— Что?
— Прости. За все. Я был… я был чудовищем. Ты не заслуживала этого.
Я смотрела на него и не узнавала. Этот сломленный старик не был тем Виктором, которого я знала. Тем, кто орал, унижал, контролировал.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я тихо.
— Потому что боюсь умереть, — он закрыл глаза. — Боюсь, что умру, и это будет все, что останется. Этот кошмар. Твоя книга. Моя вина. Я хочу, чтобы ты простила меня. Чтобы хоть кто-то простил.
Я села на стул рядом с кроватью.
— Виктор, ты понимаешь, что сделал со мной? Ты украл тридцать лет моей жизни. Ты сломал меня. Я до сих пор просыпаюсь по ночам и вспоминаю твои слова. Я до сих пор боюсь быть слишком громкой, слишком заметной. Ты вбил в меня страх. И он не уходит.
Он молчал.
— Но знаешь что? Я не хочу прощать тебя. Не потому что злюсь. А потому что это не имеет значения. Ты уже не важен для меня. Ты — прошлое. А я живу дальше.
Я встала.
— Поправляйся, Виктор. Или нет. Это твой выбор. Мой выбор — уйти.
Я вышла из палаты и не оглянулась.
На улице было солнечно. Редкий зимний день, когда небо пронзительно синее. Я стояла у больницы и дышала холодным воздухом.
Мне позвонила Ольга.
— Елена, у нас новость. Немецкое издательство хочет купить права на перевод. И французское. И еще четыре страны.
Я улыбнулась.
— Отлично. Пусть берут.
— Ты как?
— Хорошо. Я хорошо.
Вечером я сидела дома и писала. Не дневник. А новую книгу. Художественную. О женщине, которая заново училась жить.
Телефон звонил — журналисты, друзья, незнакомые люди, которые хотели поделиться своими историями. Я отвечала не всем. Только тем, кому действительно могла помочь.
Миша и Аня приехали на выходные. Мы сидели втроем на кухне, пили чай, разговаривали. Не о Викторе. О жизни. О планах. О будущем.
— Мам, а ты не жалеешь? — спросила Аня.
— О чем?
— Что написала книгу. Что все это началось.
Я подумала.
— Нет. Я жалею только о том, что не сделала это раньше.
Миша кивнул.
— Ты сильная, мам. Сильнее, чем я думал.
— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто устала молчать.
Мы смеялись, вспоминали хорошее — то, что было до Виктора, и то, что будет после. Я смотрела на своих детей и думала: вот оно, мое настоящее богатство. Не деньги, не слава. А они. И то, что я наконец могу смотреть им в глаза без стыда.
ЧАСТЬ 8 (ФИНАЛ)
Прошел год.
Книга «Дневник жены» была переведена на двадцать три языка. Ее читали в Европе, Америке, Азии. Женщины со всего мира писали мне письма: «Спасибо, что дали мне смелость уйти», «Спасибо, что показали, что можно начать сначала», «Спасибо, что сказали то, что я не могла».
Я переехала. Купила маленький дом за городом, под Подмосковьем. С садом, с верандой, с окнами в лес. Здесь было тихо. Здесь я могла писать не из боли, а из радости.
Вторая книга — роман — вышла осенью. Издательство было осторожным: «А вдруг не выстрелит? Вдруг интерес только к скандалу?» Но книга выстрелила. Критики писали: «Зрелая, глубокая проза. Карпова нашла свой голос». Я читала эти рецензии и улыбалась. Мой голос. Да. Я его нашла. Наконец.
Виктор выжил. Поправился, уехал в Испанию. Его новая пассия, та самая Кристина, бросила его еще в больнице — как только деньги закончились. Я узнала об этом от Миши, который случайно встретил отца в аэропорту.
— Он выглядел… пусто, — сказал Миша. — Как будто внутри ничего не осталось.
Мне не было его жалко. Но и злости не было. Только безразличие.
Аня родила третьего ребенка — девочку. Назвала Еленой. В честь меня. Я плакала, когда впервые взяла малышку на руки.
— Чтобы она выросла сильной, как бабушка, — сказала Аня.
Я покачала головой.
— Нет. Чтобы она выросла свободной. Это важнее.
Миша помирился с женой. Они переехали обратно в Россию, поближе ко мне. Иногда по выходным мы все собирались у меня в доме — дети, внуки, шум, смех. Я готовила пироги, Миша рассказывал истории, Аня фотографировала нас всех. Обычная семья. Без криков, без страха, без яда.
Как-то раз, поздним вечером, когда все разъехались, я сидела на веранде с чашкой чая. Звезды были яркие, воздух — свежий. Я достала старую тетрадь — самую первую, с записью «Твое мнение никого не интересует, дорогая».
Перечитала. Вспомнила ту женщину — испуганную, сломленную, потерянную.
Потом взяла ручку и дописала на последней странице:
«Но ты ошибся, Виктор. Мое мнение интересует. Меня. И миллионы других. Твои слова не уничтожили меня. Они освободили. Спасибо за это. Хотя ты не хотел».
Закрыла тетрадь. Убрала в коробку. Навсегда.
Мне предложили вести колонку в большом женском журнале. Я согласилась. Писала о том, как начинать жизнь заново, как находить себя, как не бояться голоса. Читатели откликались сотнями писем. Некоторые приезжали ко мне — просто поговорить, выпить чаю, услышать: «Ты справишься».
Однажды пришла молодая женщина, лет тридцати. Села напротив меня, долго молчала, потом сказала:
— Муж говорит мне те же слова, что ваш говорил вам. Я читала вашу книгу и думала: это про меня. Я боюсь уйти. У меня двое детей, нет работы, нет денег. Но еще больше я боюсь остаться.
Я взяла ее за руку.
— Тогда уходи. Не будет легко. Будет страшно. Но ты справишься. Потому что ты уже сильнее, чем думаешь. Просто еще не знаешь.
Она ушла с моим телефоном, с адресом фонда, с обещанием позвонить. Через месяц я получила от нее письмо: «Я ушла. Страшно. Но я дышу. Спасибо».
Это и есть моя победа. Не суд, не книги, не деньги. А то, что другие женщины смотрят на меня и думают: «Если она смогла, то и я смогу».
Я сижу сейчас за своим столом, за окном — весна. Сад зеленеет, птицы поют, солнце пробивается сквозь листву. У меня есть дом. Есть дети. Есть внуки. Есть работа, которую я люблю. И, самое главное, есть я. Та самая Елена, которую я потеряла тридцать лет назад. Я нашла ее. Вернула. Спасла.
Виктор забыл, что я веду дневник. Но дневник не забыл ничего. И теперь его слова — не оружие против меня. Они — мое освобождение. Моя правда. Мой голос.
Я открываю чистую страницу. Пишу:
«Сегодня начинается новая жизнь. И на этот раз — моя».
Ставлю точку. Улыбаюсь. Закрываю тетрадь.
Конец. Или начало. Как посмотреть.