Знаете, что самое страшное? Не сама измена. Не то, что твой муж тридцать пять лет целовал тебя на ночь, а потом шёл в другую комнату писать ей. Самое страшное — это момент, когда ты понимаешь: ты способна на такую ледяную ненависть, о которой раньше и не подозревала.
Я — Марина Сергеевна. Мне пятьдесят восемь. Всю жизнь проработала библиотекарем в центральной городской, вышла на пенсию два года назад. Живу в Туле, в квартире на проспекте Ленина, где каждый угол помнит наши с Игорем годы: обои, которые клеили в девяносто третьем, паркет, который он сам циклевал, когда сыну было десять. Я всегда считала себя мягкой. Тихой. Той, что прощает. Библиотекарши вообще такие — незаметные хранительницы чужих историй, а свои проживают скромно, без драм.
А потом я увидела сообщение на его планшете. Всплывающее уведомление, секунда — и экран погас. Но я успела прочитать. «Игорёк, я вся горю после вчерашнего. Когда снова? Целую тебя везде. Света».
Света. Моя Светка. Подруга с института. Тридцать семь лет дружбы. Крёстная нашего сына. Та, с которой мы пили чай на этой кухне каждую субботу.
Я не закричала. Не заплакала. Я просто села на диван, положила планшет обратно и стала ждать, когда Игорь вернётся из душа. И когда он вышел — розовый, довольный, в махровом халате, — я улыбнулась ему и спросила: «Хочешь, я пожарю сырники?»
Потому что я уже решила. Полгода. Я дам себе полгода. И на нашу тридцать пятую годовщину, которую он так хочет отметить с размахом, со всей его драгоценной роднёй, — я устрою ему праздник, который он запомнит навсегда.
ЧАСТЬ 1
Игорь всегда любил годовщины. Для него это было святое — собрать всех за одним столом, произнести тост, в котором он обязательно называл меня «своей единственной», «опорой» и «светом в окошке». Он умел говорить красиво, мой муж. Шестьдесят лет, но голос всё тот же — низкий, бархатный, располагающий. На пенсии уже четыре года, бывший инженер-конструктор на «Туламашзаводе», respected человек. Когда мы шли по улице, соседи кивали: «Здравствуйте, Игорь Петрович». Меня приветствовали реже — я ведь тень. Удобная, правильная тень.
В тот день, когда я увидела сообщение, был конец марта. За окном ещё лежал мартовский снег — серый, осевший, уже не зимний, но упорный. Я сидела на кухне, смотрела в окно на наш двор — детскую площадку, гаражи, голые тополя — и думала, как странно устроена жизнь. Сколько лет я проснулась в этой квартире? Тридцать два. Сколько раз вытирала эту столешницу? Тысячи. А теперь всё это — декорация. Бутафория для спектакля, в котором я даже не знала, что играю роль дурочки.
Планшет лежал на столе. Игорь оставил его, когда пошёл в ванную. Он никогда не прятал технику — зачем, если я «ничего не понимаю в этих штуках»? Я взяла планшет. Пароль я знала — дата рождения нашего сына. Вошла в мессенджер.
Переписка с «Солнышко💛».
Я пролистала. Не всю — не было сил. Но достаточно, чтобы понять: это не месяц. Не два. Годы. Они обсуждали, где встретиться (обычно у неё, её муж Толик работает сутками дальнобойщиком). Они писали друг другу перед сном. Он присылал ей фотографии — нашего отпуска в Сочи, наших внуков. «Смотри, какие выросли». И она: «Ты такой семьянин, я тебя за это обожаю».
Мне стало холодно. Не от боли — от ясности. Я всё поняла сразу. Он не уйдёт. Она не заберёт его. Им удобно так: он — добропорядочный муж, пенсионер с безупречной репутацией, она — верная подруга семьи. А я — идиотка, которая накрывает на стол, когда Света приходит «поболтать».
Я услышала, как вода в ванной выключилась. Быстро вышла из переписки, положила планшет, включила чайник. Игорь вошёл на кухню, зевая.
— Марин, а ты чего не спишь?
— Да вот, чай хотела. Тебе налить?
Он улыбнулся — та самая улыбка, в которую я верила тридцать пять лет.
— Налей, родная.
Я налила. Мы сидели, пили чай, и он рассказывал про какую-то передачу по телеку. А я смотрела на его руки — крупные, с венами, — и думала: «Этими руками он её трогает». И потом думала: «Спокойно. Ты должна быть спокойна. Иначе всё сорвётся».
Утром я проснулась с планом. Я всю жизнь работала с документами, с каталогами, с порядком. Я умею систематизировать. Значит, мне нужна система.
Первое: доказательства. Я не могу опираться на одно сообщение. Мне нужна полная картина.
Второе: время. Игорь уже заговорил о годовщине — она в конце сентября, до неё ровно полгода. Этого хватит.
Третье: молчание. Никто не должен догадаться. Ни он, ни она, ни наш сын Димка, ни его жена Олечка. Никто.
Я встала, собрала Игорю завтрак. Он ел, листая газету, а я стояла у плиты и жарила яичницу. Обычное утро. Я даже напевала — какую-то мелодию из радио.
— Маринка, ты чего такая бодрая? — спросил он.
— Весна, наверное, — ответила я. — Хочется жить.
Он рассмеялся и потрепал меня по плечу, как собачку.
После завтрака он ушёл — встречаться с приятелем, в гараж что-то чинить. Я осталась одна. Взяла его планшет. На этот раз скопировала переписку на флешку — всю, с самого начала. Три года назад первые сообщения: «Игорь, как хорошо было вчера. Я думала, мы так и будем друзьями, а теперь…» Дальше — смайлики, сердечки, фотографии. Её селфи в неглиже. Его ответ: «Ты меня с ума сводишь». Мне хотелось швырнуть планшет об стену. Но я методично копировала. Файл за файлом.
Когда закончила, спрятала флешку в старую шкатулку, где у меня лежали мамины украшения. Игорь туда никогда не лазил.
Потом я села и написала список.
План:
- Собрать все переписки (✓).
- Отследить их встречи (узнать расписание).
- Найти свидетелей? (Подумать.)
- Организовать банкет на годовщину — большой, с семьёй Игоря.
- Подготовить «подарок».
Я перечитала список и почувствовала — впервые за сутки — что-то похожее на удовлетворение. Я больше не жертва. Я — охотник.
Света позвонила через два дня.
— Мариш, ты как? Давай в субботу, как обычно, чайку попьём?
Её голос — тёплый, чуть хрипловатый, родной. Мы с ней пели в институтском хоре, делили комнату в общежитии, она держала меня за руку, когда я рожала Димку (Игорь тогда в командировке был). Тридцать семь лет. Больше, чем с мужем.
— Конечно, Светочка, — ответила я ровно. — Приходи. Я пирог испеку.
Она пришла в субботу — в джинсах, в свитере oversize, крашеная блондинка с модной стрижкой. Ей пятьдесят шесть, но выглядит она моложе — спортзал, косметолог, всё дела. Я встретила её с улыбкой, мы обнялись.
— Ой, Марин, как вкусно пахнет!
— Шарлотка, твоя любимая.
Мы сели за стол. Она рассказывала про Толика (опять задерживается в рейсах, редко дома), про работу (она администратор в салоне красоты), про внучку. Я наливала чай, кивала, задавала вопросы. А внутри у меня всё сжималось, как пружина.
— Марин, а вы с Игорем че, годовщину скоро? — вдруг спросила она.
— Ага, в сентябре. Тридцать пять лет.
— Ничесе! — Она широко улыбнулась. — Надо отметить! Ты давай, размахнись, он же у тебя молодец.
Я посмотрела ей в глаза. Карие, с золотыми искорками. Искренние. Она верила в то, что говорит.
— Обязательно отметим, — сказала я. — Хочу, чтобы запомнилось.
Она накрыла мою руку своей.
— Мариша, ты — умничка. Игорю повезло с тобой.
Я не отдёрнула руку. Я сжала её в ответ.
— Спасибо, Светочка. Мне тоже повезло — с тобой.
Когда она ушла, я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Сидела так минут десять, уткнувшись лбом в колени. Не плакала. Слёз уже не было. Была только тишина внутри — оглушающая, как после взрыва.
А потом я встала, пошла на кухню и начала мыть посуду. Одна чашка, другая. Тарелки, ложки. Методично, до скрипа. И с каждым движением я повторяла про себя: «Полгода. Осталось полгода. Ты справишься. Ты должна справиться».
Потому что если я сорвусь сейчас — всё будет зря. А я не могу позволить, чтобы всё было зря.
Игорь вернулся поздно вечером. Я уже лежала в постели, притворялась спящей. Он лёг рядом, обнял меня со спины, уткнулся носом в мои волосы.
— Спишь, Маринка?
Я не ответила.
— Люблю тебя, — прошептал он и поцеловал в макушку.
И я лежала неподвижно, сжав зубы, и думала: «Сентябрь. Потерпи до сентября».
ЧАСТЬ 2
Апрель в Туле выдался поганым — то дождь, то мокрый снег. Я ходила в библиотеку, хоть уже и на пенсии — там девчонки молодые работают, им помощь нужна с каталогом, с оцифровкой старых карточек. Я приходила, садилась за компьютер в подсобке, и никто не видел, чем я на самом деле занимаюсь.
Я изучала Игоря.
Странно звучит, да? Изучать человека, с которым прожила тридцать пять лет. Но я поняла: я его не знаю. Я знала Игоря-мужа, Игоря-отца, Игоря, который по воскресеньям смотрит футбол и ворчит на пенсию. А Игоря-любовника, Игоря, который пишет ей «ты моя радость», — этого я не знала.
Я завела табличку в Excel. Даты встреч (вычисляла по сообщениям: «завтра в два», «в четверг, как обычно»), места (в основном квартира Светы на Октябрьской, иногда — непонятное «на даче у Серёги»), детали. Я читала их переписку каждую ночь, когда Игорь спал. Он храпел, раскинувшись на спине, а я сидела на кухне с планшетом и флешкой, копировала новые сообщения.
Однажды я наткнулась на такое:
Света: «Игорёк, а если она узнает?»
Игорь: «Не узнает. Марина — она не из тех. Она простая. Ей главное — чтоб всё тихо, мирно. Скандалов не любит».
Света: «Ты уверен?»
Игорь: «На сто процентов. Я её знаю тридцать пять лет. Она предсказуема, как швейцарские часы».
Я выключила экран. Смотрела в темноту кухни — на холодильник, на плиту, на чайник, который мы купили ещё в две тысячи пятом. «Предсказуема». «Простая». Он прав, конечно. Я и правда никогда не скандалила. Даже когда он забывал про мой день рождения. Даже когда он напивался с друзьями и приходил в три ночи. Я молчала, прощала, варила ему утром рассол.
Но теперь что-то изменилось.
Я больше не хотела быть простой.
К маю я знала их расписание наизусть. По четвергам Игорь «ходил в гараж к Витьку» — на самом деле ехал к Свете. Толик по четвергам всегда в рейсе, удобно. Я проверила один раз: проводила Игоря, сказала, что иду в поликлинику, а сама на маршрутке доехала до Октябрьской. Встала напротив её дома. Старая пятиэтажка, облупленная, с покосившимся козырьком. Игорь вышел из подъезда в шестом часу — бодрый, с сигаретой, насвистывал. Я стояла за деревом, смотрела. Он даже не оглянулся.
Когда он пришёл домой, я спросила:
— Как в гараже?
— Да нормально, Витька карбюратор ковырял, я помогал. Устал, как собака.
— Поужинаешь?
— Давай.
Я поставила перед ним тарелку борща. Он ел, я сидела напротив, смотрела. Он поднял глаза:
— Ты чего не ешь?
— Не хочется. Голова болит.
— Таблетку выпей.
— Выпью.
Вот и весь разговор. Обыденность, тридцать пять лет притирки. Только теперь эта обыденность казалась мне фальшивой, как театральная бутафория.
Ночью он полез ко мне. Обнял, начал целовать в шею. Я замерла.
— Игорь, не надо.
— Почему? — Он удивился. — Маринка, мы сто лет не…
— Голова болит, говорю же.
Он вздохнул, отвернулся.
— Ладно.
И заснул. А я лежала с открытыми глазами и думала: как он может? Как можно днём быть с ней, а вечером лезть ко мне? Где в нём эта граница? Или её нет?
В середине мая Света предложила съездить на дачу — у неё в Алексине домик от родителей остался. «Мариш, давай на выходных, шашлыки, природа! Толика я уговорю, Игоря твоего тоже». Я согласилась. Игорь обрадовался: «Классная идея! Давно не выбирались».
Мы поехали втроём — Толик в последний момент отказался, сказал, что спина прихватила. Света за рулём своей старенькой «Калины», мы с Игорем сзади. Дорога сорок минут, и всю дорогу они с Игорем переговаривались — о пробках, о погоде, о том, что на даче надо бы крышу подлатать.
— Игорь, ты же разбираешься, глянешь? — попросила Света.
— Конечно, Светочка, не вопрос.
Она улыбалась ему в зеркало заднего вида. Я сидела, смотрела в окно на проплывающие деревни, леса, и думала: «Они репетируют. Привыкли так играть при мне».
Дача оказалась милой — маленький деревянный домик с верандой, заросший участок, яблони. Мы накрыли стол на улице, Игорь разжёг мангал. Света нарезала салат, я доставала посуду. Обычная майская вылазка.
За столом мы пили, ели шашлык. Света разговорилась — рассказывала про салон, как одна клиентка скандалила из-за стрижки. Игорь смеялся, подливал ей вина. Я молчала.
— Марин, ты чего грустная? — спросила Света.
— Да так. Устала, наверное.
— Отдыхай, дорогая! — Она похлопала меня по руке. — Мы здесь для того и приехали.
И тут Игорь встал, обнял меня за плечи.
— Моя Маринка вечно переживает обо всём. Ты расслабься, родная.
Он поцеловал меня в макушку. Света смотрела на нас с улыбкой — такой тёплой, почти умилённой. «Какие вы красивые вместе», — сказала она.
Мне захотелось закричать. Просто встать и закричать во весь голос, чтоб лес вокруг загудел. Но я улыбнулась.
— Спасибо, Светочка.
Вечером, когда стемнело, Игорь пошёл чинить крышу — полез на домик с фонариком. Света осталась со мной убирать. Мы мыли посуду в тазике на веранде, и она вдруг сказала:
— Маринка, я тебе завидую.
Я подняла голову.
— Чему?
— У тебя такой муж. Надёжный. Любящий. — Она вздохнула. — Толик мой… он, конечно, хороший, но холодный. Не ласковый. А Игорь — он тебя боготворит, это же видно.
Я смотрела на её лицо — искреннее, без тени лжи. Она верила в то, что говорит. Для неё это не противоречие. Она любит его, но при этом считает, что он любит меня. Как будто можно вот так — поделить человека на части.
— Мне повезло, — сказала я тихо.
— Очень повезло, — кивнула она и обняла меня. — Ты береги его.
Я обняла её в ответ. И подумала: «Я тебя уничтожу. Может, не сразу, но уничтожу. За эти слова. За эту фальшь».
Когда мы вернулись в Тулу, Игорь был в прекрасном настроении. Всю дорогу напевал, а дома затащил меня в постель. Я не сопротивлялась. Закрыла глаза, думала о другом. О сентябре. О том, что осталось четыре месяца.
Утром, когда он ушёл гулять, я скопировала новые сообщения. Света написала ему сразу после дачи: «Игорёк, как здорово было! Жаль только, что мы не смогли остаться наедине…» Он ответил: «В четверг наверстаем, моя хорошая».
Я сохранила всё на флешку. Список пополнялся. Уже три гигабайта переписки. Три года их лжи, аккуратно разложенной по папкам.
А потом я позвонила свекрови — Тамаре Ивановне. Ей восемьдесят один, она живёт одна в своей двушке на Красноармейском. Игорь — её любимчик, единственный сын.
— Тамара Ивановна, здравствуйте. Это Марина.
— Мариночка, родная! Как ты?
— Хорошо. Слушайте, хотела с вами посоветоваться. Мы с Игорем в сентябре годовщину отмечаем — тридцать пять лет. Хочу устроить семейный ужин, всех собрать. Вы придёте?
— Конечно, деточка! Ой, как хорошо! А где отмечать будете?
— Думала в кафе, но потом решила — лучше дома. Уютнее. Можно и брата Игоря позвать, Сашу с Ирой, и племянников…
— Замечательная идея! Давно всей семьёй не собирались. Мариночка, ты умница.
Я повесила трубку. План начал обретать форму. Большой семейный ужин. Все, кого Игорь любит и уважает. И в самый торжественный момент — мой подарок.
Но до сентября ещё было далеко. Впереди — лето. Самое трудное время, потому что летом притворяться сложнее. Летом хочется жить, а я готовилась к казни.
ЧАСТЬ 3
Июнь встретил жарой. В Туле бывает так: весна холодная, а потом раз — и тридцать градусов, душно, асфальт плывёт. Игорь затеял ремонт на балконе, таскал доски, ругался на жару. Я помогала — подавала инструменты, протирала пыль. Мы работали молча, как старая спаянная команда. И я думала: вот мы сейчас делаем это вместе, а он при этом каждый четверг ездит к ней. Как можно так?
Однажды вечером, когда мы сидели на кухне, Игорь сказал:
— Марин, а давай съездим куда-нибудь в августе? На море, в Крым, например.
Я подняла голову от чая.
— Зачем?
Он удивился.
— Как зачем? Отдохнуть. Мы давно никуда не ездили.
— У нас в сентябре годовщина, — напомнила я. — Деньги нужны на банкет.
— Да ладно, Маринка, какой банкет. Мы и так дома посидим.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Я хочу нормально отметить. Тридцать пять лет — это серьёзно. Позовём всю семью, накроем стол. Хочу, чтоб красиво было.
Он пожал плечами.
— Ну, если тебе так важно… Ладно, тогда без моря.
Он согласился легко, потому что ему было всё равно. Главное для него — чтоб я была довольна и не мешала. Удобная, предсказуемая Марина.
Но я уже была другой. Внутри меня сидела женщина, которая считала дни. Которая каждое утро вставала с одной мыслью: «Ещё чуть-чуть. Потерпи».
В середине июня позвонил сын, Димка. Ему тридцать четыре, живёт с женой Олей и двумя детьми на другом конце города. Работает в IT, вечно занят. Звонит раз в неделю, по воскресеньям.
— Мам, как ты?
— Хорошо, сынок.
— Пап дома?
— Дома.
— Передай привет. Слушай, мы хотели в июле к вам приехать, на выходных. Дети соскучились.
— Приезжайте, конечно. Я пирогов напеку.
Мы поболтали ещё немного — о внуках, о погоде, о работе. Обычный разговор. Я повесила трубку и подумала: «А он знает?» Димка — сын Игоря, они похожи: та же широкая спина, те же жесты. Но Димка честный. Я всегда это чувствовала — он не умеет врать, краснеет сразу. Значит, не знает. Игорь не признавался бы сыну.
Когда Димка с семьёй приехали, было жарко. Внуки — Лёша, десять лет, и Катя, семь, — носились по квартире, Оля расспрашивала меня про здоровье, Игорь с Димкой сидели на балконе, курили, говорили о машинах. Обычная семейная картина.
Я накрыла на стол — салаты, пельмени, компот. Мы ели, смеялись, Лёша рассказывал про школу, Катя показывала рисунки. И вдруг Димка сказал:
— Пап, мам, а вы че, скоро годовщину отмечаете?
Игорь кивнул.
— Ага, в сентябре. Тридцать пять.
— Надо отметить нормально! — Димка посмотрел на меня. — Мам, ты же не против?
— Я как раз планирую, — ответила я. — Хочу всех позвать. Бабушку, дядю Сашу, вас…
— Вот это правильно! — Оля улыбнулась. — Мы поможем, если че. Стол накрыть, украсить.
— Спасибо, дорогие.
Игорь обнял меня за плечи.
— Моя Маринка всё организует, она у нас мастер.
Димка поднял стакан.
— За вас, родители! Вы — пример для нас.
Мы чокнулись. Я пила сок, смотрела на их лица — радостные, открытые. «Они не знают, — думала я. — Никто не знает. И узнают все разом».
Мне стало страшно. Не от того, что я задумала, а от того, как это ударит по Димке. Он обожает отца. Что он подумает? Что почувствует? Но потом я вспомнила переписку — «Марина предсказуема, как часы», — и страх прошёл. Я не могу отступить. Я зашла слишком далеко.
Июль был пыльным и долгим. Я доделывала последние приготовления. Заказала ресторан на дом — официантов, посуду, еду. Дорого, но я не жалела. Игорь спросил: «Ты уверена, что надо так тратиться?» Я сказала: «Уверена. Это наш праздник».
Света звонила почти каждый день. Обсуждали, что мне надеть, как причесаться. «Мариш, ты должна быть королевой в тот вечер!» — говорила она. Я слушала, кивала. А потом, когда она вешала трубку, я открывала её переписку с Игорем и читала. Последнее сообщение было от позавчера: «Игорёк, я так рада за вас. Маринка прямо расцвела вся от этой годовщины. Ты её осчастливил».
Я закрыла планшет, встала, подошла к зеркалу. Смотрела на себя — пятьдесят восемь лет, седые пряди в волосах, морщины у глаз. Обычная пожилая женщина. «Расцвела», говорит Света. Интересно, что она увидит в моих глазах, когда придёт время?
В конце июля я узнала ещё одну вещь. Случайно.
Игорь забыл планшет дома, уехал к Витьку (на самом деле, конечно, к Свете). Я как обычно открыла переписку. И увидела новый чат — групповой. Название: «Наш секрет 🤫». Участники: Игорь, Света и ещё два человека — Серёга и Лена.
Я открыла. Читала медленно, с остановками, потому что после каждого сообщения мне нужно было перевести дух.
Это была двойная пара. Серёга — друг Игоря, они вместе на заводе работали. Лена — его жена. И они вчетвером встречались. На даче у Серёги, которую я видела в переписке. Пили, веселились, а потом… Я не стала читать детали. Мне было достаточно.
Значит, не просто измена. Не просто роман. Игры. Вчетвером. И все они — люди, которых я знаю. Серёга приходил к нам на дни рождения. Лена дарила мне на Восьмое марта цветы.
Я закрыла планшет. Положила его на стол. Села на стул. Сидела неподвижно, минут двадцать. Потом встала, налила себе воды, выпила залпом. И подумала: «Хватит. Больше не копаю. Достаточно».
У меня было достаточно доказательств. Достаточно боли. Достаточно причин.
Оставалось только дождаться сентября.
Август пролетел. Жара спала, по ночам стало прохладно. Игорь суетился вокруг годовщины — купил новый костюм, репетировал тост. Я молчала, готовила, улыбалась. Всё шло по плану.
За неделю до праздника я проверила последний раз: флешка, скриншоты, всё на месте. Я создала группу в WhatsApp — добавила всех гостей: Тамару Ивановну, Сашу с Ирой, племянников, Димку с Олей. Назвала группу: «Наша годовщина 💕». Написала: «Дорогие, жду вас всех 21 сентября в 18:00. Адрес: проспект Ленина, 43, кв. 12. Будет сюрприз!»
Все ответили сердечками, смайликами. «Обязательно придём!», «Как мы рады!», «Ждём не дождёмся!».
Я выключила телефон. Вышла на балкон. Смотрела на город — огни, дороги, чужие окна. Думала: «Ещё неделя. Семь дней. И всё закончится».
Но закончится ли? Или только начнётся что-то новое — что-то страшное и неизбежное, как обвал?
Я не знала. Я просто ждала.
И ждать оставалось совсем недолго.
ЧАСТЬ 4
Утро 21 сентября выдалось ясным. Я проснулась рано — в шесть, хотя будильник не ставила. Лежала, смотрела в потолок. Слушала, как Игорь дышит рядом — ровно, спокойно. Он спит, как младенец. Совесть, видимо, не мучает.
Я встала, пошла на кухню. Заварила кофе, села у окна. Город просыпался: внизу загудели машины, хлопнула дверь подъезда, кто-то вывел собаку. Обычное субботнее утро. Но для меня — последнее утро старой жизни.
Игорь вышел к девяти. Зевал, потягивался.
— С годовщиной тебя, Маринка.
Он обнял меня, поцеловал в щёку. Я почувствовала запах его одеколона — того самого, «Саваж», который я дарила на прошлый день рождения. Тот же запах, что в переписке описывала Света: «Обожаю, как ты пахнешь».
— И тебя, Игорь.
Мы сели завтракать. Он говорил о вечере — как хорошо, что соберёмся всей семьёй, как давно не виделись. Я кивала, мазала маслом хлеб. Руки не дрожали. Я удивилась, насколько спокойной себя чувствовала. Полгода я ждала этого дня, и теперь, когда он пришёл, внутри была только холодная ясность.
После завтрака я пошла в душ. Стояла под водой долго, смывая с себя всё лишнее — страх, сомнения, жалость. Когда вышла, посмотрела на себя в зеркало. Мокрые волосы, усталое лицо. «Сегодня, — сказала я своему отражению. — Сегодня ты это сделаешь».
Официанты приехали в четыре. Двое парней и девушка, все молодые, вежливые. Привезли посуду, скатерти, еду. Я показала, где что ставить, проверила меню. Игорь крутился рядом, предлагал помощь, но только мешал.
— Марин, может, я цветы ещё куплю?
— Не надо, всё уже есть.
— А музыку? Надо же что-то включить.
— Игорь, иди лучше оденься. Гости скоро.
Он послушно ушёл. Я осталась на кухне с официантами. Проверяла последние детали, расставляла бокалы. Девушка-официантка спросила:
— А торт когда подавать?
— После тоста. Муж скажет речь, все поздравят, потом торт.
— Понятно. А сюрприз какой-нибудь будет?
Я посмотрела на неё — молоденькая, лет двадцати, с хвостиком, улыбчивая.
— Будет, — сказала я. — Обязательно будет.
Первой пришла Тамара Ивановна. Я открыла дверь, она обняла меня — сухонькая, маленькая, в бежевом костюме.
— Мариночка, родная! С праздником вас!
Она протянула букет — белые хризантемы. Я поставила их в вазу. Игорь вышел из комнаты — при галстуке, при рубашке, волосы зачёсаны.
— Мама! — Он расцеловал её в обе щеки. — Как доехала?
— Хорошо, Сашенька на машине привёз.
Следом вошёл брат Игоря, Александр, с женой Ирой и сыном-студентом Денисом. Потом подтянулись остальные: Димка с Олей и внуками, племянница Лариса с мужем. К шести вечера в квартире было человек пятнадцать. Шумно, тесно, пахло духами и едой. Я сновала между гостями, улыбалась, принимала поздравления. Игорь был в центре внимания — обнимал родню, шутил, наливал. Все говорили, какие мы молодцы, какая крепкая пара.
Я наблюдала за ним. Как он смеётся, как обнимает мать, как треплет Димку по плечу. «Актёр, — думала я. — Он всегда был актёром. Только я этого не видела».
Около семи мы сели за стол. Огромный, накрытый белой скатертью, с горками салатов, нарезок, горячим. Я села рядом с Игорем, он взял меня за руку.
— Ну что, родная, началось.
Я сжала его руку в ответ.
— Да. Началось.
Первый тост произнёс Саша. Встал, поднял бокал:
— За моего брата и его верную жену! Тридцать пять лет вместе — это подвиг. Игорёк, Маринка, вы — пример для нас всех. Живите долго, любите друг друга!
Все поддержали, чокнулись. Я пила сок — медленно, маленькими глотками. Следующий тост был от Димки:
— Мам, пап, спасибо, что вы есть. Спасибо, что научили меня, что такое настоящая семья. Я хочу быть таким же мужем, как ты, пап.
Димка смотрел на отца влюблённо — искренне, с гордостью. Игорь кивнул, растроганный.
— Спасибо, сынок.
Я опустила глаза. Мне стало тяжело дышать. Но я держалась.
Потом встал Игорь. Он постучал ложкой по бокалу, привлекая внимание.
— Дорогие мои! Сегодня особенный день. Тридцать пять лет назад я женился на самой лучшей женщине на свете. — Он посмотрел на меня. — Марина, ты — моя опора, мой свет, мой дом. Без тебя я бы не стал тем, кто я есть. Спасибо тебе за всё.
Он наклонился, поцеловал меня в губы. Гости зааплодировали. Тамара Ивановна вытирала глаза платочком.
Игорь сел. Все смотрели на меня, ждали моего ответа. Я встала. Сердце билось ровно, как метроном. Я достала телефон из кармана, положила его на стол.
— Спасибо, Игорь. Спасибо всем вам за то, что пришли. Я тоже хочу сказать тост. И преподнести подарок.
Игорь улыбнулся.
— Какой подарок, Маринка?
Я посмотрела ему в глаза.
— Сейчас увидишь.
Я взяла телефон, открыла нашу групповую переписку. Все гости тоже достали телефоны — по привычке, когда кто-то берёт в руки гаджет. Я нажала кнопку «отправить». Файлы полетели в чат: скриншоты, фото, переписки. Заголовок сообщения: «За кулисами нашего 35-летнего счастья».
Прошло секунд пять. Телефоны в руках гостей начали вибрировать. Сначала один, потом другой, потом все разом. Люди открывали сообщения. Тишина была такой плотной, что слышно было, как за окном прошумела машина.
Тамара Ивановна смотрела в экран, щурясь. Потом подняла глаза на Игоря. Лицо её было белым.
— Игорь… это что?
Димка листал скриншоты. Я видела, как меняется его лицо — непонимание, потом шок, потом… боль. Он посмотрел на отца.
— Пап?
Игорь сидел неподвижно. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего никогда не видела раньше: страх.
— Марина, что ты сделала?
Я говорила спокойно, почти монотонно.
— Я отправила всем вашу переписку со Светланой. И не только с ней. С Серёгой и Леной тоже. Три года вашей… дружбы. Каждое сообщение. Каждое фото. Всё.
Саша резко встал.
— Какого чёрта, Марина?!
— Сядь, Александр, — сказала я. — Прочитай сначала. Потом будешь кричать.
Он сел. Открыл телефон. Читал, прокручивая вниз. Ира, его жена, читала через плечо. Она побледнела, прикрыла рот рукой.
Оля, жена Димки, смотрела на меня с ужасом.
— Марина Сергеевна… зачем?
— Затем, что он должен был знать, — ответила я, глядя на Димку. — Вы все должны были знать, какой он на самом деле.
Игорь схватил меня за руку.
— Ты больная! Ты понимаешь, что ты натворила?!
Я высвободила руку.
— Я? Я натворила? — Голос мой дрожал, но я держалась. — Это ты три года спал с моей подругой. Это ты называл меня «предсказуемой, как часы». Это ты, Игорь. Не я.
Тамара Ивановна закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, по-стариковски. Димка встал, подошёл к отцу.
— Пап, скажи, что это неправда. Скажи, что она всё выдумала.
Игорь молчал. Он смотрел в стол, сжав кулаки.
— Пап!
— Димка, это… сложно, — пробормотал Игорь.
— Что сложно?! — Димка повысил голос. — Ты изменял маме или нет?!
Игорь поднял голову. Посмотрел на сына. И кивнул.
— Да.
Димка отшатнулся, будто его ударили.
Я встала. Сняла с пальца обручальное кольцо — золотое, потёртое, тридцать пять лет на руке. Положила его перед Игорем на стол.
— Вот мой подарок, Игорь Петрович. Свобода. Теперь ты можешь делать что хочешь. Но без меня.
Я взяла сумку, которую приготовила заранее, стоявшую у двери. Надела куртку. Все смотрели на меня молча — кто-то с осуждением, кто-то с сочувствием, кто-то просто в шоке.
Димка шагнул ко мне.
— Мам…
— Не надо, Димочка, — сказала я тихо. — Я всё решила. Прости.
Я открыла дверь и вышла. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком, и я осталась одна в подъезде. Спустилась по лестнице — медленно, держась за перила. Вышла на улицу. Было прохладно, пахло осенью. Я шла по проспекту Ленина, мимо знакомых домов, магазинов, остановок. Шла и не оглядывалась.
Я сделала это. Я разрушила всё. И почему-то внутри не было ни радости, ни облегчения. Была только пустота — огромная, как ночное небо.
Я дошла до съёмной квартиры, которую сняла месяц назад. Однушка на окраине, скромная, чистая. Вошла, закрыла дверь на замок. Села на диван. Смотрела в окно на чужой двор, на качели, на фонарь.
«Всё кончено, — думала я. — Старая жизнь кончена».
Но что будет дальше — я не знала.
ЧАСТЬ 5
Первую ночь я не спала. Лежала в чужой постели, смотрела в темноту. За окном шумели машины, где-то лаяла собака. Я думала о том, что сейчас происходит в квартире на проспекте Ленина. Представляла: гости разошлись, Игорь остался один. Что он делает? Пьёт? Плачет? Звонит Свете?
Мне было всё равно. Это странно, но мне было всё равно.
Утром зазвонил телефон. Димка. Я не взяла трубку. Он перезвонил ещё три раза. Потом написал: «Мам, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь». Я ответила коротко: «Я в порядке. Не звони пока».
Он не послушался. Вечером приехал — видимо, выбил мой адрес из кого-то. Позвонил в дверь. Я открыла. Он стоял на пороге — бледный, помятый, глаза красные.
— Мам, можно войти?
Я пустила его. Мы сели на кухне, я заварила чай. Димка молчал, вертел в руках кружку.
— Ты хочешь что-то сказать? — спросила я.
— Я не знаю, что сказать, — выдохнул он. — Мам, это был ад. Бабушка в больнице, у неё давление подскочило. Дядя Саша орал на отца, хотел ударить. Оля плакала. А пап… — Он запнулся. — Пап сидел как труп.
Я пила чай, не отвечая.
— Мам, почему ты так сделала? — Голос Димки дрожал. — Почему на людях? Почему при всех?
Я поставила кружку.
— Потому что иначе бы он ничего не почувствовал. Он привык, что всё шито-крыто. Что можно предавать, а потом улыбаться за столом. Я хотела, чтобы он понял: за всё платят.
— Но бабушка… Мам, ей восемьдесят один! У неё сердце больное!
— Я знаю, — сказала я тихо. — Мне жаль. Но я не могла дальше так жить, Димочка. Я бы сошла с ума.
Димка закрыл лицо руками.
— Я не знаю, как с этим быть. Я не знаю, что теперь делать. Он мой отец, но я… я не могу смотреть на него.
Я обняла его. Он прижался ко мне, как маленький, и я почувствовала, как он плачет. Мы сидели так долго, пока чай не остыл.
— Ты злишься на меня? — спросила я.
Он поднял голову.
— Нет. Я злюсь на него. На отца. За то, что он тебя предал. За то, что я теперь не могу ему верить. — Он вытер глаза. — Мам, если бы ты просто ушла… Если бы развелась тихо…
— Он бы не понял, — перебила я. — Он бы решил, что я просто устала. Что это моя проблема. А так… Так все знают, кто он на самом деле.
Димка кивнул. Мы допили чай в молчании.
Когда он уходил, я спросила:
— Как он?
— Отец? — Димка пожал плечами. — Не знаю. Не говорили. Я не могу с ним говорить. Пока не могу.
Он ушёл, а я осталась одна. И впервые за полгода заплакала. Не от боли — от усталости. От того, что всё кончилось, но почему-то не легче.
Через два дня позвонила Света.
Я увидела её имя на экране и замерла. Потом взяла трубку.
— Марина, это я, — сказала она. Голос дрожал. — Можно с тобой увидеться?
— Зачем?
— Мне надо поговорить. Пожалуйста.
Мы встретились в парке — нейтральная территория. Она сидела на скамейке, кутаясь в пуховик, хотя было не так холодно. Я села рядом, но не близко. Между нами было метра два.
Света смотрела вперёд, на аллею.
— Ты меня ненавидишь, — сказала она. Не вопрос — утверждение.
— Не знаю, — ответила я честно. — Я ничего не чувствую. Пустоту.
Она кивнула.
— Марина, я хочу объяснить…
— Не надо, — перебила я. — Мне не интересно. Что ты скажешь? Что это случайно получилось? Что вы не хотели меня ранить? Я читала вашу переписку, Света. Три года. Это не случайность.
Она молчала. Потом заговорила:
— Я не оправдываюсь. Я знаю, что поступила отвратительно. Но я хочу, чтобы ты знала: я не хотела тебя уничтожить. Я… Я любила вас обоих. Это звучит дико, но это правда.
Я посмотрела на неё.
— Света, ты не можешь любить двоих так. Либо ты любишь, либо предаёшь. Третьего не дано.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, слёзы просто текли по щекам.
— Я потеряла тебя. Я потеряла лучшую подругу.
— Ты потеряла меня три года назад, — сказала я. — Просто я узнала об этом только сейчас.
Мы сидели молча ещё минут пять. Потом я встала.
— Прощай, Светлана.
Она подняла голову.
— Марина, подожди. Может, когда-нибудь… Может, ты простишь?
Я посмотрела на неё последний раз. На её лицо, которое я знала тридцать семь лет. На её глаза, в которых читалась надежда.
— Не знаю, — сказала я. — Но сейчас нет. Сейчас я просто не могу.
Я ушла. И больше мы не виделись.
Прошёл месяц. Октябрь в Туле был дождливым, серым. Я устроилась на работу — уборщицей в торговом центре. Платили немного, но мне хватало. Жила тихо, скромно. Димка приходил раз в неделю, приносил продукты, помогал с деньгами. Я не отказывалась — гордость уже ушла.
Однажды он сказал:
— Мам, бабушка хочет тебя увидеть.
Я замерла.
— Зачем?
— Не знаю. Она просит. Может, съездишь?
Я поехала. Тамара Ивановна встретила меня в своей квартире — худая, постаревшая, но живая. Мы сели за стол, она налила чаю.
— Мариночка, — сказала она. — Я хотела тебя спросить. Почему ты так сделала?
Я ожидала упрёков, но услышала только вопрос. Искренний, без злобы.
— Потому что я не могла иначе, — ответила я. — Он предал меня. Она предала. И я решила, что они должны понести наказание.
Тамара Ивановна кивнула.
— Ты права, деточка. Игорь виноват. Я его люблю — он мой сын, но я понимаю тебя. Он сделал плохо.
Мы сидели молча, пили чай.
— Ты ему не звонишь? — спросила она.
— Нет. И не собираюсь.
— Он спрашивает про тебя.
— Это его проблемы.
Она вздохнула.
— Мариночка, я не прошу тебя прощать. Но знай: он раскаивается. Он очень плохо выглядит. Постарел.
— Мне жаль, — сказала я. И поняла, что говорю правду. Мне правда было жаль. Но не настолько, чтобы вернуться.
Когда я уходила, Тамара Ивановна обняла меня.
— Ты хорошая женщина, Марина. Береги себя.
— И вы берегите, — ответила я.
Мы больше не обсуждали Игоря. И я не знала, увидимся ли мы ещё.
ЧАСТЬ 6
Ноябрь пришёл с первым снегом. Я стояла у окна, смотрела на белые крыши, на дворы, засыпанные снегом. За эти два месяца я привыкла к одиночеству. Оно больше не пугало — наоборот, успокаивало. Я просыпалась, когда хотела, ложилась, когда хотела. Никому не готовила, ни перед кем не отчитывалась. Впервые за тридцать пять лет я принадлежала только себе.
Но иногда, по ночам, меня накрывало. Я вспоминала не измену, не переписки — я вспоминала хорошее. Как мы с Игорем молодыми были, как он носил меня на руках через лужу у загса. Как Димку качали по очереди, когда у него колики были. Как в девяностые голодные сидели, делили последнюю картошку, но не ругались. Всё это было. Это не выдумка, не ложь. Просто потом что-то сломалось. Или всегда было сломано, а я не видела?
Я пыталась понять, когда именно он начал меня предавать. Три года назад — это когда? Димка женился, внуки родились, мы с Игорем стали пенсионерами. Он вышел на пенсию первым, сидел дома, скучал. Может, тогда? Может, ему стало тесно в нашей размеренной жизни, и он решил добавить остроты?
Я не знала. И понимала, что никогда не узнаю. Потому что спросить не у кого — я же сама отрезала все концы.
В середине ноября Димка привёл ко мне Олю. Они зашли вечером, я как раз с работы пришла. Оля принесла пирог, мы сели на кухне.
— Марина Сергеевна, — начала Оля. — Я хочу вам сказать: я вас понимаю.
Я удивилась.
— Понимаешь?
— Да. Если бы Димка так сделал… Я бы тоже не смогла простить. Вы поступили честно.
Димка взял жену за руку.
— Мам, мы с Олей долго говорили. И мы решили: мы на твоей стороне. Что бы ни случилось.
У меня защипало в глазах.
— Спасибо, дети.
Мы ели пирог, разговаривали — о внуках, о работе, о погоде. Обычные темы, но за ними чувствовалась поддержка. Я не была одна. У меня остались сын, невестка, внуки. Это уже много.
Когда они уходили, Димка задержался на пороге.
— Мам, а ты счастлива? Сейчас, вот так живя?
Я задумалась.
— Не знаю, Димочка. Счастлива — громко сказано. Но я спокойна. Впервые за долгое время — спокойна.
Он кивнул.
— Тогда ладно. Это главное.
Он обнял меня и ушёл. А я закрыла дверь и подумала: «Да, наверное, это и есть главное. Спокойствие».
В конце ноября мне позвонил неизвестный номер. Я взяла трубку — мужской голос, незнакомый:
— Марина Сергеевна?
— Да.
— Это Серёга. Помните меня?
Я помнила. Серёга — тот самый, из «секретного» чата. Друг Игоря. Тот, у кого дача.
— Что вам нужно? — спросила я холодно.
— Поговорить. Можно?
— О чём?
— О том, что произошло. Я хочу извиниться.
Я молчала. Он продолжил:
— Я знаю, что вы нас всех ненавидите. И я понимаю. Но я хочу, чтобы вы знали: это было не специально против вас. Мы просто… дурили. Как подростки.
— Вам пятьдесят восемь лет, Серёга, — сказала я. — Какие подростки?
— Я знаю. Я не оправдываюсь. Просто хочу сказать: мне стыдно. Леночке моей тоже стыдно. Мы с Игорем больше не общаемся.
— Хорошо, — сказала я. — Спасибо, что позвонили. До свидания.
Я положила трубку. Мне было всё равно, стыдно ему или нет. Но странно — его звонок что-то сдвинул внутри. Я поняла: они все распались. Их «компания», их игры. Всё рухнуло. И я была тем, кто это разрушил.
Мне должно было быть приятно. Но не было. Была только усталость.
Декабрь начался с мороза. Минус пятнадцать, ветер, сугробы. Я шла с работы домой, закутанная в старый пуховик, и вдруг увидела Игоря.
Он стоял у подъезда моего дома. В пальто, без шапки, седые волосы растрёпаны. Худой — явно похудел килограммов на десять. Лицо серое, осунувшееся. Я остановилась в нескольких метрах.
— Что ты здесь делаешь?
Он поднял голову.
— Марина, можно поговорить?
— Нет.
— Пожалуйста. Пять минут.
Я смотрела на него — на этого чужого человека, похожего на моего мужа. И подумала: «Я ничего к нему не чувствую. Ни жалости, ни злости. Ничего».
— Хорошо, — сказала я. — Пять минут.
Мы зашли в подъезд, встали у батареи. Игорь молчал, подбирая слова. Потом заговорил:
— Я хочу сказать, что я был идиотом. Полным идиотом. Я тебя предал, я разрушил всё, что мы строили. Я не прошу прощения — я не имею права. Но я хочу, чтобы ты знала: я раскаиваюсь.
Я смотрела на него молча.
— Марина, я всё потерял. Мама со мной не разговаривает. Саша не отвечает на звонки. Димка приходит, но смотрит на меня, как на чужого. Я сижу один в квартире, и мне кажется, что я схожу с ума.
— И что ты хочешь от меня? — спросила я.
— Не знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Может, просто хочу услышать твой голос. Понять, что ты жива, что у тебя всё нормально.
— У меня всё нормально, — сказала я. — Я работаю. Живу одна. Мне спокойно.
Он кивнул.
— Это хорошо. Я рад.
Мы стояли молча. За окном шёл снег, за стеной кто-то включил телевизор.
— Марина, ты меня когда-нибудь простишь? — спросил он тихо.
Я посмотрела ему в глаза.
— Не знаю, Игорь. Может быть, со временем. Но не сейчас. Сейчас я просто не могу.
Он кивнул.
— Понимаю.
Он повернулся к двери, но я окликнула его:
— Игорь.
— Да?
— Ты счастлив был? С ней, с ними — ты был счастлив?
Он замер. Подумал. Потом покачал головой.
— Нет. Я думал, что да. Но нет. Это была иллюзия. Глупость.
— Тогда зачем?
Он пожал плечами.
— Не знаю. От скуки, наверное. От страха стареть. Хотел почувствовать себя молодым, важным. Но вместо этого потерял единственное, что было по-настоящему важно.
Он открыл дверь и вышел. Я стояла, смотрела в окно, как он идёт по двору — сгорбленный, одинокий. И почувствовала что-то странное: не жалость, не злорадство — просто пустоту. Он был частью моей жизни тридцать пять лет, а теперь он чужой. Как будто его вырезали из моей истории, и на этом месте осталась дыра.
Я поднялась в квартиру, сняла пуховик, заварила чай. Села у окна, смотрела на снег. И подумала: «Может, это и есть конец? Когда ничего не чувствуешь — ни боли, ни радости? Просто пустота».
Но потом я вспомнила Димку, Олю, внуков. Вспомнила, как Лёша недавно звонил, спрашивал, когда я приду в гости. Вспомнила Тамару Ивановну, которая сказала: «Ты хорошая женщина». И поняла: нет, это не конец. Это просто пауза. Передышка. А дальше будет что-то новое.
Я не знала, что именно. Но впервые за долгое время мне стало любопытно.
Новый год я встречала у Димки. Он уговорил меня — «мам, ну нельзя же одной сидеть». Я согласилась. Оля накрыла стол, внуки нарядили ёлку, всё было по-домашнему, тепло. Димка не стал звать Игоря — понимал, что мне будет тяжело. Мы сидели впятером, смотрели президента по телевизору, поднимали бокалы. В полночь Димка обнял меня:
— С Новым годом, мама. Пусть он будет лучше прошлого.
— Обязательно будет, — ответила я.
И странно, но я верила в это. Внутри что-то оттаяло. Не сразу, не вдруг — постепенно, как лёд под весенним солнцем.
В январе я записалась на курсы — компьютерная грамотность для пенсионеров. Смешно звучит, да? Но мне понравилось. Там были такие же, как я — люди после пятидесяти, которые решили что-то изменить в жизни. Мы учились делать презентации, работать с почтой, искать информацию. Преподаватель — молодая девушка лет двадцати пяти — была терпеливой, объясняла по три раза.
Однажды после занятия ко мне подошла женщина — Валентина, ей шестьдесят два. Мы разговорились, и она сказала:
— Марина, я вас где-то видела. По-моему, мы раньше встречались?
Я присмотрелась. Лицо смутно знакомое.
— Не помню, честно говоря.
— Вы же в библиотеке работали? На Металлургов?
— Да, работала.
— Точно! Я к вам приходила, книги брала. Вы мне всегда помогали найти что-нибудь интересное.
Мы разговорились. Оказалось, Валя тоже одна живёт — муж умер пять лет назад, дети в Москве. Мы стали после курсов заходить в кафе, пить чай, болтать. Это было приятно — общаться с кем-то, кто не знает моей истории. Для неё я просто Марина, пенсионерка, которая учится пользоваться компьютером.
Валя как-то сказала:
— Знаешь, Марин, я вот думаю: может, это и есть счастье? Не замуж выйти, не детей родить — хотя это тоже хорошо. А вот так — сидеть в кафе, пить чай, болтать ни о чём. Просто быть.
Я подумала и кивнула:
— Может, и есть.
В феврале ко мне снова пришла Тамара Ивановна. Позвонила заранее, спросила, можно ли заехать. Я согласилась. Она приехала с тортом, мы сели на кухне.
— Мариночка, я хочу тебе сказать. Игорь продаёт квартиру.
Я замерла с чашкой в руке.
— Что?
— Он продаёт вашу квартиру. Говорит, не может там жить. Всё ему напоминает о тебе. Хочет купить что-то меньше, на окраине.
Я поставила чашку.
— И что вы от меня хотите?
— Ничего, деточка. Просто хочу, чтобы ты знала. Половина квартиры — твоя. По закону. Ты можешь претендовать.
Я покачала головой.
— Не хочу. Пусть продаёт. Мне ничего от него не нужно.
Тамара Ивановна вздохнула.
— Ты гордая, Мариночка. Но это неправильно. Ты тридцать пять лет вкладывалась в эту квартиру. Это твоё.
— Я не хочу ничего, что связывает меня с ним, — сказала я твёрдо. — Пусть делает что хочет.
Она не стала настаивать. Мы допили чай, поговорили о внуках. Когда она уходила, я спросила:
— Тамара Ивановна, как он?
Она остановилась.
— Плохо, Мариночка. Совсем плохо. Он сидит дома, ни с кем не общается. Похудел страшно. Я к нему прихожу, а он как тень. Я боюсь за него.
Мне стало тяжело. Не жалко — просто тяжело. Я разрушила его. Это была моя цель, и я её достигла. Но почему-то победа не приносила радости.
— Передайте ему… — Я запнулась. — Передайте, что я не желаю ему зла. Пусть живёт.
Тамара Ивановна кивнула.
— Передам, деточка.
Она ушла, а я села у окна и долго смотрела на улицу. Думала о том, что месть — странная штука. Ты мечтаешь о ней, планируешь, представляешь, как будет сладко. А когда получаешь — оказывается, что сладости нет. Есть только горечь и усталость.
В марте пришла весна. Ранняя, тёплая, с капелью и первыми проталинами. Я гуляла по набережной Упы, смотрела на реку, на льдины, которые плыли по течению. Город пробуждался после зимы, и я пробуждалась вместе с ним.
Однажды я проходила мимо библиотеки — той самой, где проработала тридцать лет. Зашла. Девчонки обрадовались, обнимали, спрашивали, как дела. Директор, Нина Павловна, позвала в кабинет.
— Марина Сергеевна, а вы не хотите вернуться? Хотя бы на полставки. У нас новая девочка не справляется, помощь нужна.
Я задумалась.
— Можно подумать?
— Конечно. Мы вас ждём.
Я вышла из библиотеки и поняла: я хочу. Хочу вернуться к книгам, к каталогам, к тишине читальных залов. Это моё место. Здесь я была собой — не женой, не матерью, не жертвой предательства. Просто Мариной Сергеевной, библиотекарем.
Через неделю я вышла на работу. Полставки, три раза в неделю. Зарплата небольшая, но мне хватало. Я снова расставляла книги на полках, помогала читателям, сидела за старым компьютером в подсобке. И была счастлива. Тихо, незаметно, но счастлива.
Апрель принёс новость. Димка позвонил вечером:
— Мам, у меня для тебя информация. Отец уехал.
— Куда?
— К брату, в Воронеж. Дядя Саша простил его, предложил пожить у них. Квартиру продал, деньги половину мне передал — сказал, это тебе. Для внуков.
Я молчала.
— Мам, ты слышишь?
— Слышу. Ну и хорошо. Пусть живёт, где хочет.
— Мам, он передал для тебя письмо. Можно я привезу?
Я не хотела. Но согласилась:
— Привози.
Димка приехал на следующий день, принёс конверт. Я открыла его, когда осталась одна. Внутри был лист, исписанный неровным почерком Игоря:
«Марина. Я не прошу прощения — это бессмысленно. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты была лучшим, что случилось в моей жизни. Я разрушил это своими руками, и теперь живу с этим каждый день. Половину денег от квартиры я отдал Димке — пусть будут внукам. Это всё, что я могу сделать. Живи счастливо, родная. Ты заслуживаешь счастья. Игорь».
Я сложила письмо, положила в шкатулку к маминым украшениям. Не порвала, не выкинула. Просто спрятала. Может, когда-нибудь перечитаю. А может, и нет.
Май встретил меня теплом и цветением яблонь. Я сидела на лавочке у своего дома, пила кофе из термоса, смотрела на детей, игравших на площадке. Рядом села Валентина.
— Марин, какая красота! Май — лучший месяц, правда?
— Правда, — согласилась я.
Мы сидели молча, наслаждаясь солнцем. Потом Валя сказала:
— Знаешь, я тут подумала. Может, съездим куда-нибудь? В Крым, например. Или в Сочи. Путёвки недорогие, по пенсионерской программе.
Я посмотрела на неё.
— А что, идея. Давай.
Мы начали планировать. Выбирали даты, смотрели отели. И мне стало легко. Я не думала об Игоре, не думала о Свете, не думала о прошлом. Я думала о море, о солнце, о том, как буду плавать в тёплой воде.
Я думала о будущем.
ЧАСТЬ 8 (ФИНАЛ)
Июнь. Ровно девять месяцев с того сентябрьского вечера.
Я стою на пляже в Сочи, босая, в лёгком платье. Волны лижут песок, солнце садится за горизонт, небо розовое, золотое, невероятное. Валя рядом — фотографирует закат на телефон, смеётся, зовёт меня в кадр. Я подхожу, мы обнимаемся, она делает селфи. «Красотки!» — говорит она.
Я смотрю на фотографию. Две женщины за шестьдесят, загорелые, с растрёпанными волосами, улыбаются в камеру. Я всматриваюсь в своё лицо. Морщины, седина, но глаза… глаза живые. Я вижу в них то, чего не было давно: свет.
Мы возвращаемся в отель. Ужинаем в кафе на набережной — шашлык, салат, вино. Валя рассказывает о своих внуках, я — о Лёше и Кате. Обычный разговор, обычный вечер. Но мне хорошо. Спокойно. Я здесь, сейчас, в этом моменте. И никакое прошлое не тянет меня назад.
Ночью я не сплю. Сижу на балконе, смотрю на море. Слушаю, как шумит прибой. Думаю о том, что было.
Я разрушила жизнь Игоря. Унизила его перед семьёй. Лишила репутации, уважения, дома. Я сделала это хладнокровно, методично, как каталогизировала книги в библиотеке. И я не жалею.
Но я и не радуюсь.
Месть не принесла мне счастья. Она принесла освобождение. Это разные вещи. Счастье — это то, что я чувствую сейчас, сидя на балконе в Сочи, слушая море. Это Димка, который звонит каждую неделю. Это Валя, которая стала мне подругой. Это работа в библиотеке, где меня ждут и ценят. Это Лёша и Катя, которые бегут ко мне в объятия, когда я прихожу в гости.
А месть… Месть — это просто точка. Конец одной истории и начало другой.
Я достаю телефон. Открываю контакты. Нахожу номер Игоря. Смотрю на него. Пальцы зависли над экраном. Я могла бы написать. Что-нибудь простое: «Как ты?» Или: «Я в Сочи, на море». Но я не пишу.
Не потому, что злюсь. Не потому, что не прощаю. Просто потому, что мне не нужно. Я живу дальше, и он — часть моего прошлого. Важная, болезненная, но прошлого.
Я удаляю его номер. Не из мести — из гигиены. Чтобы не было соблазна вернуться. Чтобы не было якоря, тянущего назад.
Утром мы с Валей идём на экскурсию. Дендрарий, тропа, водопады. Я иду, дышу горным воздухом, смеюсь над Валиными шутками. Гид рассказывает про растения, про историю мест. Я слушаю вполуха — мне просто приятно быть здесь.
Мы фотографируемся у водопада. Пожилая пара — муж и жена лет семидесяти — предлагают нас сфоткать вместе. Мы соглашаемся. Они потом спрашивают:
— А вы сёстры?
Валя смеётся:
— Нет, подруги.
— Красивые подруги, — говорит старик. — Видно, что душой молоды.
Мы благодарим, идём дальше. А я думаю: «Душой молоды». Да, наверное. Я чувствую себя моложе, чем год назад. Год назад я была старухой — уставшей, обманутой, придавленной бытом. А сейчас… Сейчас я просто женщина, которая живёт.
Последний день отпуска. Мы с Валей сидим в кафе, пьём кофе, подводим итоги.
— Марин, как тебе?
— Отлично. Спасибо, что уговорила.
— Да ладно, тебе же! — Она улыбается. — Слушай, может, ещё куда-нибудь махнём? Осенью, например. В Карелию или в Питер.
— Давай, — соглашаюсь я. — Почему бы нет?
Мы строим планы, смеёмся, спорим, куда лучше. И мне хорошо. Легко. Я не думаю об Игоре. Я не думаю о Свете. Я думаю о Карелии, о Питере, о том, что жизнь продолжается.
Мы возвращаемся в Тулу. Вечером я захожу к Димке. Внуки бросаются ко мне, рассказывают, как соскучились. Димка обнимает меня:
— Мам, ты загорела! Красавица прямо.
— Спасибо, сынок.
Оля накрывает на стол. Мы ужинаем, болтаем, смеёмся. Обычный семейный вечер. Но для меня он особенный — потому что я здесь, потому что меня любят, потому что я нужна.
Когда я собираюсь уходить, Димка провожает меня до двери.
— Мам, я хотел сказать. Ты молодец.
Я удивляюсь:
— За что?
— За то, что справилась. Что не сломалась. Многие бы на твоём месте опустили руки, а ты… Ты живёшь. Ты изменилась, но в хорошую сторону.
Я обнимаю его.
— Спасибо, Димочка. Это много значит.
Я иду домой — по ночной Туле, по проспекту Ленина, мимо знакомых домов. Прохожу мимо старой квартиры — той, где прожила тридцать два года. Останавливаюсь, смотрю на окна. Там горит свет — видимо, новые жильцы уже въехали. Я стою, смотрю и чувствую… ничего. Ни боли, ни ностальгии. Это просто дом. Чужой дом.
Я иду дальше. К своей квартире, к своей новой жизни.
Дома я завариваю чай, сажусь у окна. Достаю дневник — я начала его вести месяц назад, по совету психолога (да, я хожу к психологу, и мне помогает). Пишу:
«9 июня. Вернулась из Сочи. Было хорошо. Я поняла: я справилась. Я разрушила старую жизнь, но построила новую. Не такую, какую планировала в молодости, но свою. Честную. Без лжи и предательства.
Игорь где-то в Воронеже. Света, наверное, тоже живёт своей жизнью. Они больше не часть моей истории.
Я не святая. Я сделала жестокую вещь — унизила человека публично. Может, это было неправильно. Может, надо было уйти тихо, по-человечески. Но я не смогла. Мне нужно было, чтобы он почувствовал хотя бы долю той боли, что чувствовала я.
Я получила то, что хотела. Он заплатил. Но цена оказалась высокой — не только для него, но и для меня. Я потеряла веру в людей. Я стала жёстче, циничнее.
Но я не жалею. Потому что иначе я бы осталась той Мариной — тихой, удобной, предсказуемой. А сейчас я другая. И мне это нравится.
Я не знаю, что будет дальше. Может, встречу кого-то. Может, нет. Но я знаю точно: я больше не буду молчать. Я больше не буду терпеть предательство. Я больше не буду удобной.
Я буду собой. И это — моя победа».
Я закрываю дневник. Допиваю чай. Смотрю в окно — на ночной город, на огни, на звёзды. И улыбаюсь.
Жизнь продолжается. Моя жизнь. И я готова к ней.
ЭПИЛОГ
Прошёл год.
Я всё ещё работаю в библиотеке. Всё ещё дружу с Валентиной. Мы уже съездили в Карелию и в Питер, планируем Байкал на следующее лето.
Димка с Олей купили дачу. По выходным я езжу к ним, помогаю в огороде, играю с внуками. Лёша пошёл в пятый класс, Катя — в третий. Они выросли, повзрослели. Иногда спрашивают про дедушку. Я отвечаю честно: «Он живёт далеко, но он вас любит». Это правда — Игорь присылает Димке деньги на детей, звонит им по праздникам. Мы с ним не общаемся. И, кажется, это правильно.
Тамара Ивановна умерла весной. Тихо, во сне. Я была на похоронах. Игорь приехал из Воронежа — постаревший, седой, тихий. Мы столкнулись у могилы. Он кивнул, я кивнула в ответ. Мы не разговаривали. После похорон он уехал, и я больше его не видела.
Свету я встретила случайно — в торговом центре, у эскалатора. Она постарела, но всё ещё красилась ярко, одевалась модно. Мы столкнулись взглядами. Она замерла, я тоже. Потом она опустила глаза и прошла мимо. Я не окликнула. Нам нечего сказать друг другу.
А я… Я живу. Просто живу. Встаю по утрам, иду на работу, общаюсь с людьми, смеюсь, плачу, мечтаю. Я не идеальна. Я не святая. Я женщина, которая совершила жестокий поступок, но не сломалась после этого.
Иногда, по ночам, меня мучает вопрос: а правильно ли я сделала? Может, надо было просто уйти, не устраивая этот спектакль? Но потом я вспоминаю его слова: «Марина предсказуема, как часы». И понимаю: если бы я ушла тихо, он бы не понял. Он бы решил, что проблема во мне. Что я слабая, что не выдержала. А так… Так он точно знает: проблема в нём. И это справедливо.
Справедливость бывает жестокой. Но она необходима.
Я сижу на балконе своей маленькой квартиры, пью кофе, смотрю на рассвет. Тула просыпается — гудят машины, открываются магазины, люди спешат на работу. Обычное утро. Но для меня каждое утро — победа. Потому что я здесь. Я жива. Я свободна.
И я больше никогда не буду предсказуемой, как часы.
Я буду непредсказуемой, как жизнь. Сложной, противоречивой, но своей.
И это — самое главное.
Мораль:
Предательство ломает не сразу — оно копится, как вода за дамбой, пока не прорывает всё разом. Месть даёт не счастье, а освобождение от груза лжи. Настоящая сила — не в том, чтобы простить и забыть, а в том, чтобы защитить свои границы, даже если это больно. Любовь без уважения — пустой звук, а верность себе дороже любой семейной идиллии, построенной на обмане. Иногда, чтобы начать жить заново, нужно сжечь старую жизнь дотла — и принять, что пепел тоже часть твоей истории.