Когда Игорь швырнул на стол исковое заявление и сказал: «Половина дома — моя, можешь даже не дёргаться», — я просто кивнула. Спокойно. Как будто он сообщил мне прогноз погоды. А внутри всё горело. Двадцать три года брака, двадцать три года я вкалывала в больнице — сутки через трое, ночные дежурства, пьяные дебоширы в приёмном покое, — пока он менял работы, «искал себя», пил с друзьями пиво на моей кухне и жаловался, что жизнь его не оценила. Дом этот достался мне от родителей. Мама умерла пять лет назад, папа — десять. Они строили его вдвоём, кирпич к кирпичу, и завещали мне. Только мне. Игорь ни копейки туда не вложил, даже гвоздь не забил. Зато теперь решил, что имеет право на половину. «Совместно нажитое», видите ли.
Он думал, что я испугаюсь, заплачу, стану умолять. Он не знал, что ровно год назад, когда я случайно подслушала его телефонный разговор с каким-то юристом — «как правильно разделить недвижимость жены при разводе?» — я уже всё решила. Я поехала к бабушке. Ей восемьдесят шесть, живёт в своей квартирке, крепкая старушка, голова ясная. Я всё ей рассказала. Она не удивилась. Только вздохнула: «Я всегда знала, что он тебе не ровня, Маринка». И мы поехали к нотариусу. Я переоформила дом на неё. Подарила. По всем правилам. Свидетелей пригласили, в ЕГРН записали. С того дня собственник дома — моя бабушка. А Игорь об этом даже не догадывался.
Теперь он стоял передо мной с этой исковой бумагой, самодовольный, и ждал, что я сломаюсь. Я смотрела на него и думала только одно: «Скоро ты узнаешь, как больно падать с высоты собственной наглости».
ЧАСТЬ 1
Он подал на развод в среду. Я как раз вернулась с ночной смены — мокрая, вымотанная, ноги гудят, форма пропахла хлоркой и потом. В третье отделение завезли двоих с ножевыми, один истекал кровью прямо на каталке, я держала ему капельницу, пока хирург резал. Четыре часа операция. Потом санобработка, документы, переговоры с полицией. К семи утра я добралась домой, включила чайник и увидела Игоря за кухонным столом. Он сидел в чистой рубашке, гладко выбритый, пах одеколоном. Перед ним лежала стопка бумаг.
«Садись», — сказал он. Не «доброе утро», не «как дела». Просто «садись». Я опустилась на стул, даже куртку не сняла.
«Я подал заявление в ЗАГС, — начал он ровным голосом, как будто диктовал рецепт. — Через месяц развод. И я подаю в суд на раздел имущества. Дом делится пополам. Можешь сразу согласиться — продадим, разделим деньги, и разбежимся мирно. Или будем судиться. Твой выбор».
Я молчала. Смотрела на него, и мне было почти смешно. Двадцать три года назад он стоял под этими же окнами с букетом гладиолусов и клялся, что всю жизнь будет меня защищать. Мы расписались в августе. Мама пекла пирог с капустой. Папа подарил нам набор посуды — ещё советской, с золотыми ободками. Игорь тогда работал мастером на заводе, получал неплохо, носил меня на руках — в прямом смысле, через порог вот этого дома. А потом завод закрылся. Игорь ушёл в охрану, потом в грузчики, потом вообще бросил искать. Сидел дома, включал телевизор, пил чай с друзьями на моей веранде и жаловался на правительство. Я тянула всё — больницу, огород, ремонт, счета. Бабушка иногда помогала деньгами. Игорь брал их молча, как должное.
«Ты понял меня?» — повторил он. Голос стал жёстче.
«Понял, — ответила я. — Давай суд».
Он вскинулся. «Ты с ума сошла? Там юристы, деньги!»
«Пусть суд решает», — повторила я и пошла в ванную. Дверь заперла на щеколду. Села на край ванны, уронила голову на руки. Руки тряслись. Но я не плакала. Я знала, что он не выиграет. Потому что дома у него уже нет.
В следующие две недели Игорь жил как на вулкане. Он нашёл адвоката — какого-то знакомого знакомого, бывшего помощника прокурора, который теперь брался за любое дело за двадцать тысяч. Игорь взял эти деньги у своего брата — тот приехал в субботу, они сидели на кухне, пили водку, и брат громко говорил: «Ты прав, Игорёк, баба зажралась. Всё по закону — половина твоя». Я в это время была в больнице. Подрабатывала в выходной — молодая девчонка ушла в декрет, меня попросили подменить. Я согласилась. Лишние деньги не помешают. Я откладываю на внучку. Ей восемь лет, дочка моя, Лена, растит её одна — отец смылся, когда Машке было два года. Мы с Леной не ссоримся, она меня понимает. Она сразу сказала: «Мам, гони его. Такой только жизнь отравит».
Но Игорь был уверен, что я испугаюсь. Он таскал домой юридические распечатки, раскладывал их на столе, подчёркивал красным маркером: «Совместно нажитое имущество», «Семейный кодекс, статья 34». Читал мне вслух, как учитель двоечнице. «Видишь? Дом куплен не был, но он улучшался за счёт общих средств. Я имею право на долю. Тебе лучше согласиться по-хорошему».
Я слушала молча. Кивала. Готовила ужин. Он ел мою картошку, пил мой чай и продолжал давить. «Ты вообще соображаешь, что будет, если мы дойдём до суда? Ты проиграешь. Ты заплатишь госпошлину, адвоката, и всё равно отдашь половину. А если сейчас договоримся — сэкономишь время».
Один раз я не выдержала. Спросила в лоб: «Игорь, а ты вообще понимаешь, что этот дом построили мои родители? Что они его мне завещали?»
Он усмехнулся. «Завещали — да. Но пока ты была в браке, дом был нашим общим семейным гнездом. Я тут жил. Я тут прописан. Я вкладывался».
«Ты вкладывался?» — переспросила я.
«Да. Я делал ремонт».
«Какой ремонт?»
«Я красил веранду четыре года назад».
Я засмеялась. Просто не смогла сдержаться. Он покраснел, вскочил из-за стола и рявкнул: «Ты меня не уважаешь! Ты всегда меня унижала!» Хлопнул дверью и ушёл к брату. Вернулся поздно, пьяный. Я легла спать на диване в гостиной. Дверь в спальню заперла. С того вечера мы спали раздельно.
Бабушка приезжала ко мне дважды. Первый раз — через три дня после того, как Игорь подал иск. Она вошла в дом, огляделась, скинула пальто на вешалку и сказала: «Ну что, началось?» Я кивнула. Мы сели на кухне. Я заварила ей липовый чай — она только его пьёт. Бабушка взяла мою руку в свои морщинистые ладони и сказала тихо: «Маринка, ты не бойся. Всё будет правильно. Он ничего не получит. Дом теперь мой, и это навсегда. Но если тебе будет трудно — приезжай ко мне. Там комната пустая, мы с тобой вдвоём управимся».
Я покачала головой. «Я не уеду. Это мой дом. Я здесь родилась. Я не дам ему выгнать меня».
Бабушка улыбнулась. «Вот и правильно. Держись, девочка».
Второй раз она приехала уже перед самым судом — за неделю. Привезла документы: договор дарения, выписку из ЕГРН, свидетельство о праве собственности. Всё заламинированное, в папке. «Это для суда, — сказала она. — Пусть твой адвокат всё проверит. Но я уже консультировалась у юриста. Сказал, что дело железное. У Игоря нет ни единого шанса».
Я смотрела на эти бумаги, и внутри меня разливалось странное, почти пьянящее чувство. Облегчение. Уверенность. Справедливость. Я столько лет жила под грузом его недовольства, его претензий, его вечного «ты мне должна». А теперь я знала: я ему ничего не должна. Совсем ничего.
Игорь тем временем готовился к судебной победе как к празднику. Купил себе новый костюм — тёмно-синий, с белой рубашкой. Несколько раз репетировал речь перед зеркалом. Я слышала, как он бормотал за закрытой дверью: «Ваша честь, я прошу учесть, что я являюсь законным супругом и проживал в этом доме более двадцати лет...» Мне хотелось расхохотаться. Но я молчала.
Вечером накануне суда он зашёл ко мне на кухню. Я резала овощи для салата. Он встал у порога, скрестил руки на груди. «Марина, последний раз предлагаю. Давай договоримся. Я не заберу всю половину. Пусть будет треть. Согласна? Я отступлю, ты сэкономишь на судебных расходах. И мы разойдёмся без скандала».
Я посмотрела на него. Он стоял такой довольный, такой уверенный в своей правоте, и мне вдруг стало его жалко. Всего на секунду. Потом это чувство прошло.
«Нет, — сказала я тихо. — Увидимся в суде».
Он хмыкнул. «Твоё дело. Завтра пожалеешь».
Он ушёл. Я доделала салат, убрала кухню, легла в постель и проспала всю ночь без просыпа. Первый раз за несколько недель. Я знала, что завтра всё закончится.
КЛИФФХЭНГЕР: Утром я встала в шесть, надела строгое чёрное платье, собрала волосы в пучок. Игорь вышел из спальни в своём новом костюме, пах одеколоном. Мы ехали в суд на одном автобусе — я села впереди, он сзади. Всю дорогу я чувствовала его взгляд на своём затылке. Когда автобус остановился у здания суда, я вышла первой. Повернулась и увидела его лицо — самодовольное, расслабленное. Он был уверен, что через час станет владельцем половины моего дома. Он даже не подозревал, что через час его мир рухнет. И я буду стоять на обломках и улыбаться.
ЧАСТЬ 2
Суд начинался в десять утра. Здание районного суда — серое, обшарпанное, с облезшей краской на дверях и стёртым линолеумом в коридорах — встретило нас запахом сырости и канцелярии. Я пришла за полчаса. Села на скамейку у окна, достала телефон, написала Лене: «Началось. Позже напишу». Она сразу ответила: «Держись, мама. Ты сильная». Я улыбнулась. Дочь у меня — золото.
Игорь появился ровно без пяти десять. С ним шёл его адвокат — мужчина лет пятидесяти, в мятом сером пиджаке, с потрёпанным портфелем. Они прошли мимо меня, даже не поздоровались. Адвокат что-то говорил Игорю вполголоса, тот кивал, улыбался. Я видела эту улыбку. Она была полна предвкушения. Он уже видел себя победителем.
Мой представитель — Ольга Викторовна, женщина сорока лет, юрист с двадцатилетним стажем — подошла ко мне без пяти десять. Коротко пожала руку. «Марина Сергеевна, всё будет хорошо. Документы у меня. Вы только отвечайте на вопросы спокойно, без эмоций. И помните: вы здесь не ответчик. Вы — свидетель справедливости». Её голос был уверенным, почти ледяным. Я кивнула.
Нас пригласили в зал. Маленький, душный, с длинным столом посередине и портретом президента на стене. Судья — женщина лет шестидесяти, строгая, с короткой стрижкой и очками на цепочке — жестом указала нам места. Я села слева, Игорь справа. Между нами — пустота, шире, чем стол.
«Слушается дело по иску Копылова Игоря Викторовича к Копыловой Марине Сергеевне о разделе совместно нажитого имущества, — начала судья монотонно. — Истец требует признать за ним право на половину жилого дома, расположенного по адресу...» Она зачитала адрес моего дома. Моего. Не нашего. Моего.
Адвокат Игоря поднялся. Начал свою речь. Говорил долго, занудно, цитировал статьи Семейного кодекса, ссылался на судебную практику. Главный его аргумент: брак длился двадцать три года, Игорь был прописан в доме, проживал там постоянно, участвовал в его содержании и улучшении. «Тот факт, что дом достался ответчику по наследству, не отменяет права истца на долю, поскольку совместное проживание и ведение хозяйства создали совместную собственность». Он говорил с пафосом, как будто выступал в областном суде по делу века.
Игорь сидел, выпрямив спину, и кивал. Я чувствовала, как он наслаждается моментом. Он даже не смотрел на меня — весь взгляд был устремлён на судью, как будто он уже договорился с ней заранее.
Наконец адвокат закончил. Судья посмотрела на Ольгу Викторовну. «Представитель ответчика, ваше слово».
Ольга Викторовна встала. Медленно. Раскрыла свою папку. Достала несколько листов. И произнесла спокойно, почти безразлично: «Ваша честь, я прошу прекратить производство по данному делу в связи с отсутствием предмета спора».
В зале повисла тишина. Игорь повернулся к своему адвокату. Тот растерянно пожал плечами. Судья нахмурилась. «Поясните».
«Дом, на раздел которого претендует истец, больше не является собственностью ответчика, — сказала Ольга Викторовна. — Год назад, а именно двадцать седьмого октября прошлого года, Марина Сергеевна Копылова подарила данный дом своей бабушке, Анне Петровне Кравцовой. Договор дарения зарегистрирован в Росреестре, переход права собственности подтверждён выпиской из ЕГРН. Прошу приобщить документы к материалам дела».
Она протянула судье папку. Судья взяла её, раскрыла, начала медленно листать. Игорь замер. Я видела, как побелело его лицо. Как дрогнули губы. Как он медленно, очень медленно повернул голову ко мне. Наши взгляды встретились. Я смотрела на него спокойно, без злорадства. Просто смотрела. Он хрипло выдохнул: «Ты что сделала?..»
«Тихо в зале», — резко оборвала судья. Она продолжала изучать документы. Потом подняла глаза. «Истец, вам было известно о данной сделке?»
Игорь молчал. Потом прокашлялся. «Нет. Я... не знал».
«Ответчик, почему вы не уведомили супруга о намерении отчуждать имущество?»
Ольга Викторовна ответила за меня: «Ваша честь, данный дом не являлся совместно нажитым имуществом. Он был получен ответчиком по наследству и являлся её личной собственностью согласно статье 36 Семейного кодекса. Следовательно, Марина Сергеевна имела полное право распоряжаться им по своему усмотрению, без согласия супруга. Более того, дарение произошло более чем за год до подачи искового заявления. Истец не мог не знать о переезде собственника».
Судья кивнула. «Понятно. Адвокат истца, ваши возражения?»
Адвокат Игоря молчал. Он просто сидел и тупо смотрел в бумаги. Потом пробормотал: «Мне нужно время для ознакомления с новыми обстоятельствами...»
«Времени нет, — отрезала судья. — Дело ясное. Предмет спора отсутствует, требования истца не подлежат удовлетворению. Суд удаляется на совещание».
Она встала и вышла. Мы остались сидеть. Игорь резко развернулся ко мне. Лицо его перекосило от ярости. «Ты! Ты нарочно! Ты всё подстроила!»
Я посмотрела на него. «Я защитила своё наследство. То, что оставили мне родители. То, на что у тебя никогда не было права».
«Я жил там! Я был твоим мужем!»
«Был», — повторила я тихо.
Он замахнулся. Ольга Викторовна мгновенно шагнула между нами. «Успокойтесь, гражданин Копылов. Иначе я вызову охрану». Игорь опустил руку. Отвернулся. Сел обратно. Плечи его трясло.
Судья вернулась через пять минут. Зачитала решение: в удовлетворении исковых требований отказать. Производство по делу прекратить. Расходы по госпошлине возложить на истца. Всё. Конец.
Игорь сидел неподвижно. Адвокат собрал бумаги, пробормотал: «Я свяжусь с вами», и быстро вышел. Я встала, поблагодарила Ольгу Викторовну, пожала ей руку. Она кивнула. «Удачи вам, Марина Сергеевна. Вы поступили правильно».
Я вышла из зала. За спиной услышала крик Игоря: «Марина! Стой! Мы ещё поговорим!» Я не обернулась. Прошла по коридору, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Был ясный октябрьский день. Холодный ветер трепал мои волосы. Я достала телефон и позвонила бабушке.
«Баб, всё кончилось. Мы выиграли».
Она засмеялась. Тихо, по-стариковски. «Я знала, девочка. Приезжай. Я пирог испекла».
КЛИФФХЭНГЕР: Я села в автобус и поехала к бабушке. А Игорь остался стоять у здания суда, один, в своём новом костюме, с портфелем в руке. Он смотрел мне вслед, и я знала: это ещё не конец. Такие, как он, не сдаются просто так. Он найдёт способ отомстить. И я должна быть готова.
ЧАСТЬ 3
Следующие три дня прошли в странной, почти нереальной тишине. Игорь не вернулся домой. Я узнала от соседки Валентины Ивановны — она увидела меня у калитки, подошла, зашептала конспиративно: «Марин, а твой-то к брату уехал. Вчера вечером видела — грузил вещи в машину, весь какой-то бешеный. Валерка его, брат-то, помогал. Ты уж будь осторожнее, а то мало ли...» Я поблагодарила её и зашла в дом.
Тишина внутри была оглушительной. Я ходила по комнатам и вдруг поняла, что впервые за двадцать три года я здесь одна. Совсем одна. Никто не включит телевизор на полную громкость, никто не будет швырять грязные носки на диван, никто не заявит вечером: «А что на ужин?» — и недовольно поморщится, если не то, что он хотел. Я села на кухне, налила себе чаю и заплакала. Не от горя. От облегчения.
Но облегчение длилось недолго.
На четвёртый день, поздно вечером — я как раз вернулась с работы, была уже почти полночь, — в дверь позвонили. Я глянула в глазок. Игорь. Он стоял один, без брата, в мятой куртке, лицо осунувшееся, небритое. Я приоткрыла дверь на цепочке.
«Чего тебе?»
«Марина, пусти. Нам надо поговорить». Голос был хриплым, усталым. Я колебалась секунду. Потом сняла цепочку. Не из жалости. Просто хотела выяснить, что он задумал.
Он вошёл, прошёл на кухню, сел на стул, уронил голову на руки. Я осталась стоять у порога, держась за дверной косяк. Молчала. Пусть он первый заговорит.
«Я всё потерял, — начал он тихо. — Ты понимаешь? Всё. Я взял кредит на адвоката. Двадцать тысяч. Думал, верну из твоей доли. А теперь брат требует обратно свои деньги, которые я у него занял на костюм и на... на жизнь. Я должен сорок тысяч. У меня нет ничего. Работы нет уже полгода. Я рассчитывал на этот дом».
Он поднял голову. Глаза красные, опухшие. «Марина, ну нельзя же так. Мы столько лет вместе прожили. Я... я не ангел, понимаю. Но ты тоже не подарок была. Вечно на работе, вечно уставшая, я тебе не нужен был. А дом... ну хоть часть верни. Ну договоримся. Я согласен на меньше. На треть. На четверть. Только помоги мне».
Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот самодовольный человек из зала суда. Это был сломленный, жалкий мужик, который пытался разжалобить меня. И внутри меня что-то дрогнуло. Всё-таки двадцать три года. Всё-таки когда-то я его любила. Или думала, что любила.
«Игорь, дом больше не мой, — сказала я медленно. — Ты слышал в суде. Он принадлежит бабушке. Я не могу тебе ничего дать».
«Может, она вернёт тебе? Переоформишь обратно?»
«Нет».
«Почему?!»
«Потому что я не хочу рисковать. Ты подал на меня в суд, Игорь. Ты хотел отобрать у меня дом моих родителей. Ты не спросил, не попросил, не предложил договориться по-человечески. Ты сразу пошёл в атаку. И теперь пожинаешь плоды».
Он вскочил. «Я пожинаю?! А ты что, по-твоему, делаешь?! Ты меня уничтожила! Ты нарочно оформила дом так, чтобы я остался ни с чем!»
«Да, — ответила я твёрдо. — Я оформила дом так, чтобы защитить своё наследство. Потому что год назад я случайно услышала твой разговор с юристом. Ты помнишь? Ты сидел на веранде, говорил по телефону, думал, что я на работе. А я вернулась раньше. И услышала: „Как правильно при разводе отсудить у жены дом, если он ей по наследству достался?" Ты помнишь этот разговор?»
Игорь побледнел.
«Вот тогда я всё и поняла, — продолжала я. — Ты планировал развод уже тогда. Год назад. Может, и раньше. И ты готовился меня обобрать. Ты рассчитал всё заранее. Только я оказалась быстрее».
Он стоял, разинув рот. Потом вдруг рассмеялся. Зло, с надрывом. «Ну ты и стерва. Я думал, ты тихая овца. А ты — змея».
«Может быть, — согласилась я. — Только змеёй меня сделал ты».
Он замахнулся. Я отшатнулась, но он не ударил. Просто стоял с поднятой рукой, тяжело дыша. Потом опустил её, развернулся и пошёл к двери. На пороге обернулся.
«Ты пожалеешь, Марина. Клянусь, пожалеешь».
Хлопнул дверью. Я осталась стоять посреди кухни. Сердце колотилось. Руки тряслись. Я достала телефон, позвонила Лене. Рассказала всё. Она выслушала и сказала коротко: «Мам, завтра же иди в полицию. Напиши заявление. Это угроза».
Я кивнула, хотя она меня не видела. «Хорошо. Завтра схожу».
Но утром я передумала. Подумала: а вдруг это только подзадорит его? Вдруг он на самом деле ничего не сделает, просто сорвался от отчаяния? Я решила подождать.
Ошибка. Страшная ошибка.
Через неделю случилось то, чего я не ожидала.
Я вернулась с дежурства — обычная смена, ничего особенного, двое рожениц, один перелом, стандартный набор. Подхожу к дому — и вижу: у калитки стоит полицейская машина. Сердце ухнуло вниз. Подбегаю. Валентина Ивановна машет мне руками, кричит: «Марина! Тут участковый пришёл! Говорит, на тебя заявление написали!»
Участковый — молодой парень лет тридцати, Андрей Сергеевич, я его знала, он года три как наш район курирует — вышел из машины, поздоровался, попросил пройти в дом. Мы зашли. Он достал бумагу, протянул мне.
«Марина Сергеевна, на вас поступило заявление от Копылова Игоря Викторовича. Он утверждает, что вы незаконно завладели его имуществом, проживающим в данном доме, а именно: мебелью, бытовой техникой, личными вещами. Требует вернуть или возместить ущерб в размере ста пятидесяти тысяч рублей».
Я онемела. «Что?!»
«Он утверждает, что после развода вы не позволили ему забрать его вещи, выгнали его, и теперь он лишился всего нажитого».
Я села на стул. «Андрей Сергеевич, это бред. Он сам ушёл. Забрал свои вещи — одежду, обувь, документы. Остальное — моё. Мебель покупала я, холодильник покупала я, стиральную машину — я. У него не было денег ни на что. Он даже на еду не зарабатывал последние два года».
Участковый вздохнул. «Марина Сергеевна, я вам верю. Но по закону я обязан провести проверку. Мне нужны доказательства: чеки, свидетели, что-то ещё. Вы можете предоставить?»
Чеки. Двадцать лет назад. Да я их уже сто раз выкинула. Холодильник — четырнадцать лет стоит. Стиральная машина — десять. Какие чеки? Я растерянно покачала головой.
«Ну вот, — сказал участковый. — Тогда придётся разбираться. Напишите объяснительную. Подробно. И если есть свидетели, кто может подтвердить, что он добровольно ушёл, — зовите».
Я написала. Подробно. Указала Валентину Ивановну — она видела, как он увозил вещи. Андрей Сергеевич забрал бумагу, пообещал разобраться и уехал.
Я осталась сидеть на кухне. И тут меня накрыло. Он не успокоится. Он будет мстить. Он будет изобретать новые способы меня достать, пока не сломает или не разорит. Я позвонила Ольге Викторовне. Рассказала. Она выслушала и сказала жёстко: «Марина Сергеевна, вам нужно встречное заявление. На угрозы. На клевету. На домогательство. Давайте соберём всё: записи звонков, свидетельские показания, документы о том, что имущество ваше. И подадим. Иначе он вас затаскает».
Я согласилась.
КЛИФФХЭНГЕР: Вечером того же дня мне позвонил незнакомый номер. Я взяла трубку. Молчание. Потом хриплый голос — не Игорев, чужой, грубый: «Передай своей бабке, пусть возвращает дом. Иначе пожалеет». Гудки. Я стояла с телефоном в руке, и у меня подкашивались ноги. Кто это был? Брат Игоря? Или он нанял кого-то? Я поняла: игра вышла на новый уровень. Теперь под угрозой не только я. Под угрозой бабушка.
ЧАСТЬ 4
Я не спала всю ночь. Сидела на кухне, пила чай, снова и снова прокручивала в голове этот хриплый голос: «Передай своей бабке, пусть возвращает дом. Иначе пожалеет». Кто это был? Что они могут сделать? Бабушке восемьдесят шесть. Она живёт одна в своей двухкомнатной квартире на окраине. У неё слабое сердце, она с трудом ходит. Если они её напугают... Я даже думать об этом не могла.
Утром, не дожидаясь конца смены — попросила подменить меня девчонку из соседнего отделения, — я поехала к бабушке. Позвонила в дверь. Она открыла не сразу, долго возилась с цепочкой. Когда наконец впустила меня, я увидела её лицо — бледное, осунувшееся.
«Баб, что случилось?»
Она молча прошла на кухню, села за стол. Я села напротив. Она достала из кармана халата телефон — старенький кнопочный, ещё допотопный — и показала мне. На экране горело: «1 пропущенный вызов». Номер незнакомый.
«Вчера вечером звонили, — сказала она тихо. — Я не взяла, испугалась. А потом ночью опять. Три раза. Я выключила звук, но утром включила — и опять звонок. Я взяла трубку. Мужской голос. Грубый такой. Говорит: „Анна Петровна, верните дом внучке. А она пусть отдаст Игорю его долю. Иначе с вами случится беда". Я спросила: кто вы? Он засмеялся и положил трубку».
Руки у меня похолодели. Я взяла её телефон, переписала номер. «Баб, ты в полицию звонила?»
«Нет. Я тебе хотела сначала сказать».
«Сейчас же поедем в полицию. Вместе. Это угроза. Это уголовное дело».
Она покачала головой. «Маринка, я боюсь. Вдруг они правда что-то сделают? Вдруг из-за этого дома тебе хуже будет?»
Я взяла её за руки. Старые, сухие, в морщинах и пигментных пятнах. «Баб, слушай меня. Дом — это не просто стены. Это память о маме и папе. Это моё будущее. Это Машино будущее, внучки моей. Я не отдам его Игорю. Никогда. И мы пойдём в полицию. Сейчас».
Она вздохнула. Кивнула.
Мы поехали. Участковый Андрей Сергеевич принял нас, выслушал, записал показания, взял номер телефона, с которого звонили. Сказал, что запросит детализацию, попытается установить владельца. Посоветовал бабушке временно пожить у меня. Я согласилась. Мы вернулись к ней, собрали вещи — пару смен белья, лекарства, её любимую подушку — и поехали ко мне.
Бабушка устроилась в гостиной на диване. Я постелила ей свежее бельё, принесла тёплый плед. Она легла, закрыла глаза. «Маринка, ты уж прости меня. Я не думала, что так всё обернётся».
«Баб, ты ни в чём не виновата. Это Игорь виноват. И те, кого он нанял».
Она открыла глаза. «А ты уверена, что это он?»
Я задумалась. Уверена ли? Кто ещё мог быть? Брат Игоря, Валера? Вполне возможно. Он всегда был агрессивным типом, пару раз судимость была — мелкие драки, хулиганство. Или Игорь нанял кого-то со стороны? Но на какие деньги? Он же сам говорил, что у него ничего нет. Хотя... кто его знает. Может, врал.
«Не знаю, — призналась я. — Но полиция разберётся».
Следующие три дня прошли в напряжённом ожидании. Я ходила на работу, бабушка оставалась дома одна — я просила Валентину Ивановну заглядывать к ней, проверять, всё ли в порядке. Звонков больше не было. Ни мне, ни бабушке. Я начала надеяться, что это была единственная попытка напугать нас, и что теперь, когда мы заявили в полицию, они отступят.
Но я ошибалась.
На четвёртый день — была пятница, я закончила дневную смену и ехала домой на автобусе — мне позвонила Лена. Голос дрожал.
«Мам, к нам в школу приходили. К Машке. Какой-то мужик. Охранник его не пустил, но он стоял у ворот, ждал, когда дети выйдут после уроков. Машка сказала, что он смотрел на неё, потом подошёл и спросил: „Ты внучка Марины?" Машка испугалась, побежала обратно в школу, к учительнице. Учительница вышла, прогнала его. Вызвали полицию, но он уже ушёл. Мам, что происходит?!»
Сердце моё остановилось. Машка. Восьмилетняя Машка. Они подошли к ребёнку.
«Лена, где вы сейчас?» — выдавила я.
«Дома. Я забрала её из школы, мы сидим дома».
«Закройте дверь на все замки. Никого не впускайте. Я сейчас приеду».
Я вышла на следующей остановке, поймала такси. Через двадцать минут была у Лены. Она жила в панельной девятиэтажке на другом конце города, в однушке, которую снимала. Открыла дверь с цепочкой, впустила меня. Машка сидела на диване, бледная, с красными глазами. Я обняла её, прижала к себе. «Всё хорошо, зайка. Всё хорошо».
Но ничего не было хорошо.
Лена заварила чай, мы сели на кухне. Машка осталась в комнате, смотрела мультики — мы специально включили ей громче, чтобы не слышала.
«Мам, объясни мне, что происходит, — Лена смотрела на меня в упор. — Кто эти люди? Почему они лезут к моему ребёнку?»
Я рассказала всё. Про развод, про суд, про дом, про угрозы. Лена слушала, белея. Когда я закончила, она сказала тихо: «Значит, это всё из-за Игоря».
«Да».
«Мам, я всегда знала, что он — ничтожество. Но чтобы настолько... Ты должна остановить его. Любой ценой».
«Я пытаюсь. Но он не отступает».
Лена помолчала. Потом сказала: «А если ты отдашь ему дом? Ну, не дом, а деньги. Сколько-то. Пусть отвяжется».
Я покачала головой. «Лен, дом уже не мой. Он на бабушке. И я не дам ему ни копейки. Потому что если я сдамся сейчас, он будет вымогать вечно. Сегодня дом, завтра ещё что-то. Нет. Я должна довести это до конца».
Лена кивнула. «Тогда я еду к тебе. С Машкой. Мы поживём у тебя, пока это всё не кончится».
«А школа?»
«Переведу временно на дистанционку. Или к вам в школу запишу, у вас же есть началка рядом. Не важно. Главное — безопасность».
Мы собрали вещи. Через час были у меня. Бабушка обрадовалась Машке, обняла её, села рядом, стала рассказывать сказки. Машка слушала, прижавшись к ней. А я с Леной сидела на кухне и думала: как же всё это остановить?
Вечером мне позвонил Андрей Сергеевич. «Марина Сергеевна, мы установили владельца номера, с которого звонили вашей бабушке. Сим-карта оформлена на подставное лицо. Но по геолокации вычислили примерное местоположение звонившего — район, где проживает брат вашего бывшего мужа, Копылов Валерий Викторович. Мы вызвали его на беседу. Он всё отрицает, говорит, что ничего не знает. Доказательств пока нет. Но мы продолжаем проверку».
«А что с тем, кто подходил к моей внучке?»
«Опрашиваем свидетелей, запросили записи с камер наблюдения у школы. Как только установим личность — сразу сообщим».
Я поблагодарила его и положила трубку. Значит, это всё-таки Валера. Брат Игоря. Действует по его указке или сам, из солидарности. В любом случае, они играют грязно. Очень грязно.
Я легла спать поздно ночью. Лена с Машкой устроились в спальне, бабушка на диване в гостиной, я на раскладушке на кухне. Дом был полон, но мне было страшно. Я понимала: это только начало.
КЛИФФХЭНГЕР: Утром, когда я вышла во двор, чтобы вынести мусор, я увидела на калитке записку. Бумажка, сложенная вчетверо, засунутая в щель. Я развернула. Внутри — напечатанные слова: «Последнее предупреждение. Верни дом или пожалеешь. Мы знаем, где твоя внучка учится». Я стояла с этой запиской в руке, и холод растекался по спине. Они не отступят. Они будут давить дальше. И я должна решить: продолжать стоять или сдаться ради безопасности семьи.
ЧАСТЬ 5
Я вернулась в дом, держа записку в дрожащих пальцах. Закрыла дверь на замок, прислонилась к ней спиной. Лена вышла из спальни, увидела моё лицо.
«Что случилось?»
Я молча протянула ей бумажку. Она прочитала. Побледнела. «Мам, это уже серьёзно. Надо звонить в полицию. Прямо сейчас».
Я кивнула. Достала телефон, позвонила Андрею Сергеевичу. Он приехал через полчаса, забрал записку — в перчатках, аккуратно, положил в пакет. «Отвезём в экспертизу. Проверим на отпечатки, может, хоть что-то найдём. Марина Сергеевна, я рекомендую вам подать заявление о возбуждении уголовного дела по статье „Угроза убийством". Это уже не просто хулиганство. Это серьёзное преступление».
«Я подам, — сказала я твёрдо. — Сегодня же».
Мы поехали в отделение. Я написала заявление. Подробно изложила всё: звонки, угрозы, инцидент в школе, записку. Указала Игоря и его брата Валеру как возможных организаторов. Дежурный следователь — мужчина лет сорока пяти, с усталым лицом и потёртым пиджаком — принял заявление, пообещал провести проверку. «В течение десяти дней вынесем решение о возбуждении дела или об отказе. Ждите».
Десять дней. Много это или мало? Я не знала. Но другого выхода не было.
Мы вернулись домой. Бабушка сидела с Машкой на кухне, пекла блины. Машка помогала ей, размешивала тесто. Увидев меня, бабушка спросила взглядом: «Ну что?» Я кивнула. «Всё нормально. Заявление подала». Она выдохнула.
Но я знала: ничего нормального не было.
Вечером того же дня мне позвонила Ольга Викторовна. Голос у неё был напряжённый. «Марина Сергеевна, у меня для вас новость. И она не очень хорошая. Игорь подал новый иск. Теперь он требует признать сделку дарения дома недействительной».
Я замерла. «На каком основании?»
«Утверждает, что сделка была совершена с целью причинить ему вред, лишить его законной доли в имуществе. Ссылается на статью 170 Гражданского кодекса — мнимая сделка. Говорит, что дом фактически остался в вашем пользовании, а бабушка — подставное лицо».
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. «Он сможет доказать?»
«Теоретически — нет. Сделка оформлена правильно, прошла регистрацию, право собственности перешло. Но он может пытаться доказать, что это была фиктивная сделка, совершённая для вида. Если суд согласится, то сделку отменят, дом вернётся к вам, и тогда Игорь снова подаст на раздел».
«А если не согласится?»
«Тогда дело закроют. Но слушание назначено через месяц. Нужно готовить доказательства: что бабушка действительно владеет домом, что она несёт расходы, оплачивает коммуналку, налоги. У вас есть такие подтверждения?»
Я задумалась. Бабушка действительно платила налог на имущество — я видела квитанцию. Коммуналку... коммуналку платила я. Потому что бабушка в доме не жила, она оставалась в своей квартире. Мы так договорились: дом оформлен на неё, но пользуюсь им я. Де-факто ничего не изменилось. И Игорь это знает. Или догадывается.
«Ольга Викторовна, я плачу коммуналку. Бабушка в доме не живёт», — призналась я.
Она помолчала. «Это плохо. Это может быть использовано против нас. Марина Сергеевна, вам нужно срочно исправить ситуацию. Переоформите коммунальные платежи на бабушку. Пусть она хотя бы формально числится плательщиком. И лучше, если она временно пропишется в доме. Это усилит позицию».
«Хорошо. Мы так и сделаем».
Я положила трубку. Рассказала всё бабушке и Лене. Бабушка кивнула. «Маринка, я готова. Пропиши меня. Переоформи счета. Что нужно — всё сделаем».
«Баб, но тебе же здесь жить неудобно. Тут внучка, я, Лена...»
«А я не буду мешать. Мне много не надо. Главное — чтобы дом остался в семье».
Мы обнялись. Я чувствовала, как у меня подкатывает ком к горлу. Эта старая женщина, которая могла бы просто спокойно доживать свой век, оказалась втянута в эту войну. Из-за меня. Из-за моего неудачного брака.
На следующий день мы поехали в паспортный стол. Прописали бабушку в мой дом. Потом в управляющую компанию — переоформили лицевой счёт на её имя. Бабушка стала официальным плательщиком. Я сделала ксерокопии всех документов, отнесла Ольге Викторовне. Она одобрительно кивнула. «Хорошо. Это нам поможет».
Прошла неделя. Тихая, на удивление спокойная неделя. Никаких звонков, никаких записок. Я начала думать: может, угрозы сработали наоборот? Может, Игорь и Валера испугались, что я подала заявление в полицию, и решили затаиться?
Но нет.
В субботу утром — я была дома, Лена повела Машку на детскую площадку, бабушка дремала в кресле — в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Игорь.
Я хотела захлопнуть дверь, но он быстро сунул ногу в щель. «Марина, подожди. Я не за этим. Я поговорить хочу. Нормально. Без криков».
Я колебалась. Потом всё-таки пустила его. Но дверь оставила открытой, на всякий случай. Мы прошли на кухню. Он сел на стул, я осталась стоять у стены.
«Ну? Говори».
Он вздохнул. Потёр лицо ладонями. Выглядел он ужасно: похудевший, с синяками под глазами, в мятой куртке. «Марина, давай закончим эту войну. Ты же видишь, к чему это идёт. Полиция, суды, угрозы. Это всё выходит из-под контроля».
«Это ты вышел из-под контроля, — ответила я холодно. — Это ты подослал брата звонить бабушке. Это из-за тебя к моей внучке подходили».
«Я не подсылал!» — вскинулся он. «Валера сам! Я его не просил! Он считает, что ты меня обидела, вот и решил помочь по-своему. Но я ему сказал — хватит. Он больше не будет».
«А откуда мне знать, что ты не врёшь?»
«Марина, я не вру. Клянусь. Я пришёл сюда, чтобы предложить мир. Давай договоримся. Ты переоформи дом обратно на себя, а мне отдай... ну, не половину. Пусть будет четверть. Триста тысяч рублей. Я закрою все иски, оставлю вас в покое, уеду отсюда. Навсегда. Ты меня больше не увидишь».
Я смотрела на него. Три
ста тысяч. Это половина моей годовой зарплаты. Это деньги, которые я откладываю на внучку, на её образование. Это цена моего спокойствия.
«А если я откажусь?» — спросила я.
Он помрачнел. «Тогда я дойду до конца. Докажу, что сделка была фиктивной. Отменю её. И заберу половину дома через суд. Ты проиграешь. Потому что закон на моей стороне».
«Закон на твоей стороне? — я усмехнулась. — Игорь, ты уже один раз проиграл в суде. С треском. И проиграешь снова. Потому что дом достался мне по наследству, и я имела полное право распорядиться им как хотела. И бабушка теперь полноправный собственник. Она прописана, она платит налоги и коммуналку. Ты ничего не докажешь».
Он встал. Лицо его исказилось. «Марина, ты пожалеешь. Я тебе обещаю. Ты очень пожалеешь».
«Выходи», — сказала я тихо.
Он вышел. Хлопнул калиткой так, что дрогнули стёкла. Я закрыла дверь, прислонилась к ней, закрыла глаза. Руки тряслись.
Бабушка вышла из гостиной. «Маринка, я всё слышала. Ты правильно сделала. Нельзя ему уступать. Иначе он тебя сожрёт».
Я кивнула. Но внутри меня росло нехорошее предчувствие. Это ещё не конец.
КЛИФФХЭНГЕР: Вечером, когда я вернулась с работы, Лена встретила меня в коридоре. Лицо у неё было бледное, в руках — смятый конверт. «Мам, это принёс почтальон. Адресовано тебе. Я открыла, извини, думала, счёт какой-то...» Она протянула мне листок. Я развернула его и прочитала: «Договор о задатке на покупку дома по адресу... Покупатель: Копылов Валерий Викторович. Сумма задатка: 50 000 рублей. Подпись продавца: Кравцова Анна Петровна». Внизу стояла дата — вчерашняя. И подпись. Чужая, кривая, но похожая на бабушкину. Я подняла глаза на Лену. «Они подделали подпись бабушки. Они хотят через суд доказать, что она уже согласилась продать дом. Они фабрикуют доказательства».
ЧАСТЬ 6
Я стояла с этим поддельным договором в руках и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Это был уже не просто шантаж и угрозы. Это была откровенная подделка документов. Уголовное преступление. Валера и Игорь перешли черту, с которой возврата нет.
«Где бабушка?» — спросила я Лену.
«В гостиной. Она ещё не видела это».
Я прошла к бабушке. Она сидела в кресле, вязала носок — всегда, когда нервничала, вязала. Я присела рядом на корточки, взяла её руку. «Баб, посмотри на это».
Она взяла листок, достала очки, надела, прочитала. Лицо её вытянулось. «Маринка, это что? Я ничего такого не подписывала. Никогда!»
«Я знаю. Это подделка. Они фабрикуют доказательства, чтобы через суд оспорить твоё владение домом».
Бабушка отложила вязание. Руки её дрожали. «Господи, Маринка, до чего же люди дойти могут... Что теперь делать?»
«Сейчас поедем в полицию. Подадим заявление о подделке документа. Это статья уголовного кодекса. Если экспертиза подтвердит, что подпись не твоя — а она точно не твоя — их привлекут к ответственности».
Мы собрались и поехали. В дежурной части нас принял тот же следователь, что вёл дело по угрозам. Он выслушал, взял договор, внимательно изучил. «Анна Петровна, вы точно утверждаете, что не подписывали этот документ?»
«Клянусь, — сказала бабушка твёрдо. — Я его в глаза не видела до сегодняшнего дня».
«Хорошо. Мы назначим почерковедческую экспертизу. Нужно будет предоставить образцы вашей подписи — паспорт, какие-то старые документы. Чем больше, тем лучше».
Бабушка кивнула. «Предоставлю. Всё, что нужно».
«Также мы вызовем на допрос Копылова Валерия Викторовича. Если он не сможет объяснить происхождение этого договора, будут основания для возбуждения уголовного дела по статье 327 — подделка документов. Срок до двух лет лишения свободы».
Я почувствовала облегчение. Наконец-то хоть что-то. «А как быстро это произойдёт?»
«В течение недели назначим экспертизу. Ещё неделя на результат. Потом примем решение. Максимум три недели».
Три недели. Долго. Но другого выхода нет.
Мы вернулись домой. Вечером я позвонила Ольге Викторовне, рассказала о поддельном договоре. Она выругалась — редкость для неё, всегда сдержанной. «Марина Сергеевна, это самоубийственный шаг с их стороны. Если экспертиза подтвердит подделку, Игорь и его брат получат реальный срок. Или, как минимум, условный срок и репутацию мошенников. Их иск о признании сделки недействительной автоматически провалится, потому что суд увидит, что они идут на преступления ради завладения имуществом».
«Значит, у нас есть шанс?»
«Больше, чем шанс. Это их конец, если они не отступят сейчас».
На следующий день Валеру вызвали на допрос. Я узнала об этом от Андрея Сергеевича — он позвонил вечером. «Марина Сергеевна, Копылов Валерий явился. На вопрос, откуда у него договор о задатке, сказал, что получил его от знакомого риелтора, который якобы общался с вашей бабушкой. Имя риелтора назвать отказался, сослался на то, что забыл. Естественно, мы ему не поверили. Назначили экспертизу подписи. Ждём результата».
«Спасибо, Андрей Сергеевич».
Но в ту же ночь случилось то, чего я боялась больше всего.
Я проснулась от запаха дыма. Резкого, едкого. Вскочила с кровати. Коридор был в дымке. Из кухни валил чёрный дым. Я закричала: «Пожар! Лена! Бабушка! Вставайте!»
Лена выбежала из спальни с Машкой на руках. Машка плакала, кашляла. Бабушка вышла из гостиной, держась за стену. Я схватила телефон, набрала 112. «Пожар! Адрес такой-то! Быстрее!»
Мы выбежали на улицу. Я обернулась — из окна кухни вырывался огонь. Пламя лизало раму, стекло лопнуло с громким треском. Валентина Ивановна выскочила из соседнего дома, закричала: «Марина! Что случилось?!»
«Пожар! Вызовите пожарных, если ещё не вызвали!»
Через десять минут приехали пожарные. Ещё через полчаса огонь потушили. Мы стояли на улице — я в ночной рубашке и куртке, наброшенной поверх, бабушка в халате, Лена с Машкой в пледе. Машка уткнулась лицом в плечо матери и тихо всхлипывала.
Начальник караула подошёл ко мне. «Хозяйка вы?»
«Да. То есть нет. Хозяйка — она, — я кивнула на бабушку. — Но живу я».
«Понятно. Очаг возгорания — кухня. Предварительно, загорелась тряпка или бумага на столе. Могли оставить что-то на плите?»
Я покачала головой. «Нет. Плита была выключена. Я проверяла перед сном. Всегда проверяю».
«Тогда возможен поджог. Сейчас приедет следственно-оперативная группа, осмотрят место. Не входите в дом, пока не разрешат».
Поджог. Я так и знала.
Приехала полиция. Осмотрели кухню, сфотографировали, взяли пробы. Следователь — уже знакомый мне мужчина в потёртом пиджаке — подтвердил: на полу кухни найдены остатки тряпки, пропитанной легковоспламеняющейся жидкостью, похоже на бензин. Окно кухни было приоткрыто. Видимо, кто-то плеснул туда бензин и бросил спичку. Или зажигалку.
«Марина Сергеевна, это покушение на уничтожение имущества, — сказал следователь. — Учитывая, что в доме находились люди, в том числе ребёнок, это покушение на убийство. Статья 105, часть вторая. До пожизненного. Вы понимаете серьёзность?»
Я кивнула. «Понимаю. Это Игорь. И его брат».
«Нужны доказательства. Есть свидетели? Камеры?»
«Камер у меня нет. Свидетелей... не знаю. Может, соседи что-то видели».
Опросили соседей. Валентина Ивановна сказала, что около полуночи слышала шум машины у моего дома, видела в щель забора чью-то тень. Но лица не разглядела. Это была хоть какая-то зацепка.
Нам разрешили войти в дом утром, когда всё остыло. Кухня выгорела полностью. Чёрные стены, обугленная мебель, вонь гари. Остальные комнаты закоптились, но уцелели. Я стояла посреди этого кошмара и думала: они дошли до конца. Они готовы были нас сжечь заживо. Ради дома.
Бабушка плакала. Лена обнимала её. Машка сжимала мою руку и шептала: «Бабуль, я боюсь...»
Я присела перед ней, взяла за плечи. «Машенька, слушай меня. Ты не должна бояться. Мы переедем в другое место, пока здесь всё не починят. И плохие люди, которые это сделали, сядут в тюрьму. Я обещаю».
Она кивнула. Но глаза её были полны страха.
Мы переехали к Лене. В её тесную однушку. Жили впятером: я, бабушка, Лена, Машка и раскладушка в коридоре. Неудобно, тесно, но безопасно. А дом я закрыла на замок, повесила на калитку табличку «Посторонним вход воспрещён» и договорилась с Валентиной Ивановной, что она будет присматривать.
Через два дня пришли результаты почерковедческой экспертизы. Подпись на поддельном договоре не принадлежала бабушке. Экспертиза категоричная. Следователь вызвал Валеру на повторный допрос. Тот пытался выкручиваться, но в итоге сознался: договор напечатал и подписал он сам, по просьбе брата Игоря. Игорь сказал, что это «для суда, чтобы надавить на бывшую жену». Валера не думал, что это преступление.
По факту подделки документа возбудили уголовное дело. Валере предъявили обвинение. Игоря вызвали на допрос как свидетеля, но тот всё отрицал: мол, ничего не просил, брат действовал самостоятельно. Доказать прямую связь Игоря с подделкой не удалось. Но это было неважно. Главное — репутация Игоря в глазах суда была окончательно разрушена.
А потом нашлись новые доказательства. Камера наблюдения у соседнего магазина зафиксировала машину Валеры, проезжающую мимо моего дома в ночь пожара. За рулём — Валера, рядом — Игорь. Оба в кадре. Время — 23:47, за пятнадцать минут до пожара.
Следователь вызвал обоих. Валера снова сознался: они действительно приезжали. Хотели напугать, чтобы я переоформила дом обратно. Игорь дал ему бутылку с бензином и велел плеснуть в окно. Валера сделал. Поджёг. Не думал, что вспыхнет так быстро и сильно. Думал, просто попугает.
Игоря арестовали. Статья 167, часть вторая — умышленное уничтожение имущества путём поджога, и статья 119 — угроза убийством. Срок до пяти лет. Валере тоже предъявили обвинение — соучастие.
Я пришла в СИЗО на свидание к Игорю. Не знаю, зачем. Может, хотела посмотреть ему в глаза в последний раз.
Он сидел за стеклом, осунувшийся, в серой робе. Взял трубку. Я взяла свою.
«Ну что, доволен?» — спросила я.
Он молчал.
«Ты мог просто уйти, Игорь. Развестись и жить дальше. Найти работу, построить новую жизнь. Но ты решил воевать. За дом, который тебе никогда не принадлежал. И вот результат. Ты в тюрьме. Валера в тюрьме. А я живу дальше. С бабушкой. С дочкой. С внучкой. В своём доме. Который ты пытался отнять, но не смог».
Он поднял глаза. «Я ненавижу тебя, Марина».
«Знаю, — ответила я спокойно. — Но это уже не имеет значения».
Я положила трубку. Встала. Ушла.
КЛИФФХЭНГЕР: Когда я вышла из СИЗО, было раннее утро. Я села на скамейку у автобусной остановки и вдруг поняла: это кончилось. Он больше не вернётся. Дом спасён. Семья в безопасности. Но внутри было пусто. Двадцать три года жизни перечеркнуты. И впереди — неизвестность. Я вдруг испугалась: а что дальше? Кто я теперь, без этой войны? Смогу ли я жить просто так, спокойно, без постоянного напряжения? Я достала телефон и написала Лене: «Скоро буду». Она ответила: «Мама, мы тебя ждём. Бабушка уже борщ варит». Я улыбнулась сквозь слёзы. Всё будет хорошо. Должно быть.
ЧАСТЬ 7
Прошло три месяца. Игорь и Валера получили сроки: Игорь — четыре года колонии общего режима, Валера — три года условно с испытательным сроком, потому что был впервые судим и сознался. Дом я отремонтировала — страховая выплатила компенсацию за пожар, хоть и не полную, но хватило на восстановление кухни. Лена с Машкой вернулись к себе, но приезжали к нам каждые выходные. Бабушка осталась жить со мной. Ей нравилось здесь — свежий воздух, огород, тишина. Я ухаживала за ней, а она помогала мне по хозяйству, как могла.
Но внутри меня что-то изменилось. Я стала другой. Жёстче. Недоверчивее. Даже на работе коллеги стали замечать: «Марина, ты какая-то стальная стала». Может, так и есть. Когда проходишь через такое, либо ломаешься, либо закаляешься. Я закалилась.
Однажды вечером, в середине зимы, я сидела на кухне — уже новой, с белыми стенами и новой мебелью, пахнущей краской и деревом — и пила чай. Бабушка вязала в гостиной, по телевизору шёл какой-то сериал. За окном падал снег. Тихо. Спокойно. Впервые за долгое время я почувствовала покой.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я замерла. Потом взяла трубку.
«Алло?»
«Марина Сергеевна? Это Ольга Викторовна. Как дела?»
Я выдохнула. «Нормально. Живём».
«Я звоню, чтобы сообщить: иск Игоря о признании сделки недействительной официально отклонён судом. Решение вступило в силу. Дом остаётся за Анной Петровной. Навсегда. Игорь больше не имеет права оспаривать это. Всё. Победа».
Я закрыла глаза. «Спасибо, Ольга Викторовна. Огромное спасибо. Без вас мы бы не справились».
«Это вы справились, Марина Сергеевна. Вы и ваша бабушка. Вы сильные женщины. Желаю вам счастья».
Мы попрощались. Я положила трубку. Встала. Прошла в гостиную. Бабушка подняла глаза.
«Что случилось?»
«Баб, мы выиграли. Окончательно. Дом наш. Навсегда».
Она улыбнулась. Отложила вязание. Протянула мне руки. Я подошла, обняла её. Она гладила меня по голове, как маленькую, и шептала: «Молодец, девочка. Молодец».
Мы сидели так долго. А потом я вспомнила, что завтра приезжает Лена с Машкой. Машка просила научить её печь пирог с яблоками — такой, как пекла моя мама. Я улыбнулась. «Баб, завтра Машка приедет. Будем пирог печь. Поможешь?»
«Конечно, помогу. Я же тебе рецепт маминого пирога передала, помнишь?»
«Помню».
Весна пришла незаметно. Снег сошёл, появились первые подснежники в огороде. Я взяла отпуск на неделю — первый раз за два года. Решила привести дом в полный порядок. Покрасила веранду — ту самую, которую Игорь когда-то покрасил и гордился этим. Теперь она была белой, свежей, красивой. Посадила цветы. Повесила новые занавески.
Лена приехала с Машкой на майские. Мы сидели вечером на этой веранде, пили чай, ели бабушкин пирог. Машка бегала по двору, ловила бабочек. Лена посмотрела на меня и сказала: «Мам, я горжусь тобой. Ты выстояла».
Я пожала плечами. «А что мне оставалось? Сдаться?»
«Многие бы сдались. Ты — нет».
Я задумалась. «Знаешь, Лен, я долго думала: а что, если бы я тогда, год назад, не переоформила дом? Если бы довер
илась Игорю, поверила, что он просто так спрашивал про раздел имущества? Я бы потеряла всё. Дом. Память о родителях. Будущее».
«Ты поступила правильно, — сказала Лена твёрдо. — Ты защитила то, что важно».
«Но я разрушила брак».
«Брак разрушил он. Не ты».
Я кивнула. Она была права.
Летом бабушка заболела. Ничего серьёзного, просто слабость, возраст брал своё. Врач сказал: больше отдыхать, меньше нагрузки. Я взяла её к себе, ухаживала. Она лежала на диване в гостиной, смотрела в окно на цветущий сад и говорила: «Маринка, я так рада, что дожила до этого. Что увидела, как ты справилась. Как ты стала сильной».
«Баб, ты ещё долго проживёшь», — говорила я.
Она улыбалась. «Проживу, сколько положено. Но главное — я знаю, что дом в надёжных руках».
Однажды она сказала: «Маринка, я хочу переоформить дом обратно на тебя. Пока жива. Чтобы потом никаких споров не было».
Я сначала хотела отказаться. Но потом подумала: она права. Так будет правильнее. Мы поехали к нотариусу. Оформили дарение. Дом снова стал моим. Официально. Законно. Навсегда.
Бабушка прожила ещё два года. Тихо угасла осенью, во сне. Ей было восемьдесят восемь. Мы похоронили её рядом с мамой и папой. На поминках Лена сказала: «Она была героиней. Настоящей».
Я кивнула. Да. Она была.
Прошло пять лет с того суда. Машка выросла, пошла в пятый класс. Умная, весёлая девочка. Приезжает ко мне на каникулы, помогает в огороде, учится печь пироги. Я рассказала ей всю историю — когда ей исполнилось двенадцать, решила, что пора. Она слушала, широко раскрыв глаза.
«Бабуля, а ты не боялась?» — спросила она.
«Боялась, — призналась я. — Очень. Но я не могла сдаться. Потому что этот дом — это не просто стены. Это наша история. Твоей прабабушки, моих родителей, моя, твоя. И я должна была её сохранить».
«А дедушка Игорь... он до сих пор в тюрьме?»
«Нет. Он вышел год назад. Живёт где-то в другом городе. Я не знаю, где. И мне всё равно».
«А ты его простила?»
Я задумалась. Простила ли? Нет. Я не простила. Но и ненависти больше не чувствую. Просто пустота. Будто его никогда не было.
«Я не простила, — ответила я честно. — Но я отпустила. А это важнее».
Машка кивнула. Умная девочка.
Сейчас мне шестьдесят три. Я на пенсии, но иногда подрабатываю — дежурю в больнице, когда не хватает медсестёр. Дом ухожен, крепкий. Я живу здесь одна, но не чувствую одиночества. Лена приезжает раз в неделю. Машка на каникулах. Соседи заходят. Жизнь идёт.
Иногда вечером я сижу на веранде, пью чай и вспоминаю ту историю. Суд. Угрозы. Пожар. И думаю: а что, если бы я тогда не послушала интуицию? Не переоформила дом? Игорь выиграл бы. Забрал половину. Или всё. И я осталась бы ни с чем.
Но я послушала. И выстояла.
Это урок, который я усвоила навсегда: доверяй себе. Защищай то, что важно. Не сдавайся, даже когда страшно.
И всё получится.
ФИНАЛ
Прошло десять лет.
Я стою у окна кухни и смотрю, как Машка — ей уже восемнадцать, высокая, красивая, поступила в медицинский — помогает Лене накрывать на стол. Сегодня Машкин день рождения. Мы отмечаем здесь, в доме. Пришли соседи, подруги Лены, одноклассники Машки. Шумно, весело, пахнет пирогами и смехом.
Лена подходит ко мне, обнимает за плечи. «Мам, спасибо, что сохранила этот дом. Для нас. Для Машки».
Я улыбаюсь. «Я сохранила его для всех нас. И для тех, кто будет после».
Машка подбегает, целует меня в щёку. «Бабуль, ты лучшая! Знаешь, я хочу, чтобы когда-нибудь мои дети тоже росли в этом доме. Он такой... родной».
У меня на глазах слёзы. Счастливые. «Будут, зайка. Обязательно будут».
Вечером, когда все разошлись, я сижу на веранде. Тихо. Звёзды на небе. Лёгкий ветер колышет занавески. Я закрываю глаза и чувствую присутствие мамы, папы, бабушки. Они здесь. В этих стенах. В этом саду. В этом мире.
И я знаю: я сделала всё правильно. Я защитила дом. Я защитила семью. Я выстояла.
И это — моя победа.
МОРАЛЬ: Когда тебя пытаются лишить того, что по праву принадлежит тебе, не бойся защищаться. Доверяй своей интуиции. Окружай себя теми, кто действительно тебя любит. И помни: справедливость иногда требует времени и борьбы, но она всегда побеждает. Дом — это не просто стены и крыша. Это история, память, корни. И если ты готова за него бороться — ты никогда не останешься одна.