"Идиот, полный идиот! – вырвалось у меня, когда я увидела, как он швыряет тарелку в раковину, осколки разлетаются по кухне, как конфетти на празднике. – Ты думаешь, это я нарочно?!"
Сергей даже не обернулся, только плечи его напряглись, как у боксера перед ударом. А за его спиной, в углу, сидела она – Надежда Петровна, его мать, с той самой улыбкой, что маскирует яд под медом. Глаза ее блестели, словно она только что выиграла в лотерею.
Я стояла там, в нашей крошечной кухне на окраине Москвы, где запах горелого мяса еще висел в воздухе, и думала: если бы он знал... Если бы только знал, что эта женщина, его святая мамаша, сама сыпнула в суп горсть соли, пока я отвернулась к плите. Но нет, он видел только меня – ту, что якобы не умеет готовить, ту, что портит все на свете.
Это началось месяц назад, когда свекровь переехала к нам после той истории с ее квартирой. "Поживу недолго, – сказала она тогда, таща за собой чемодан, набитый старыми платьями и секретами. – Пока не подлатают трубы".
Сергей обрадовался, как ребенок: "Мама, наконец-то!" А я... Я кивнула, сглотнув ком в горле. Мы с ним женаты три года, и все было нормально – до нее. Теперь каждый день – как минное поле.
Утром того дня, когда все закипело по-настоящему, я проснулась от шороха. Надежда Петровна уже хлопотала у гладильной доски. "Доброе утро, доченька, – пропела она, и в ее голосе сквозила та фальшивая сладость, от которой зубы сводит. – Я вот решила помочь с глажкой".
Я улыбнулась через силу, налила кофе. А потом увидела: его любимая рубашка, синяя, в мелкую полоску, та, что он надевал на важные встречи в офисе, – с огромным бурым пятном от утюга. "Что это?!" – ахнула я. Она только плечами пожала: "Ой, наверное, ты вчера оставила утюг горячим. Я не заметила".
Сергей влетел в кухню, собираясь на работу. Увидел рубашку – и взорвался. "Опять?! У тебя что, руки из заднего места растут?!" – заорал он, лицо покраснело, вены на шее вздулись. Я пыталась объяснить: "Это не я, милый, я даже не трогала..." Но он уже не слушал, схватил ключи и выскочил из квартиры.
Надежда Петровна вздохнула театрально: "Бедный мальчик, так переживает. А ты, милая, аккуратнее будь". И ушла в комнату, оставив меня одну с этой рубашкой, как с уликой преступления.
Я не выдержала – надела пальто и вышла на улицу. Осень в Москве была сырой, ветер хлестал по лицу, как пощечина. Пошла по Тверской, мимо кафе и магазинов, где пары сидели за столиками, смеялись. Зашла в "Старбакс", заказала латте, села у окна.
В голове крутилось: почему она это делает? Надежда Петровна – женщина за шестьдесят, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и глазами, что всегда смотрят чуть в сторону, будто прячут что-то. Она работала всю жизнь бухгалтером, растила Сергея одна после смерти мужа. "Мой сын – все, что у меня есть", – любила повторять она. А теперь... Теперь она крадет его у меня, по кусочкам.
Вернулась домой к обеду. Думала, поговорю с ней начистоту. Но в квартире царил хаос: постельное белье в спальне порвано, как будто кто-то дернул с силой. "Что случилось?" – спросила я. Она вышла из ванной, вытирая руки: "Ой, я стирала, а оно само... Старое, наверное. Ты же знаешь, как оно рвется". Само! Я сжала кулаки – внутри все кипело, но промолчала.
Вечером Сергей пришел злой, увидел белье: "Ты издеваешься? Это наше свадебное!" И понеслось – крики, упреки. "Мама старается, а ты все портишь!" Он жалел ее, гладил по руке, а на меня смотрел, как на врага.
На следующий день я решила – хватит. Повела ее в парк Горького, якобы погулять. "Давайте развеемся, – сказала я. – Свежий воздух". Мы шли по аллеям, листья шуршали под ногами, как шепот интриг. Она болтала о прошлом: "Сергей в детстве был таким послушным. А теперь... С тобой он изменился".
Я остановилась у пруда, где утки плыли кругами. "Почему вы это делаете? Портите еду, вещи?" – выпалила я тихо. Она замерла, улыбка сползла с лица. "Что ты, милая? Я помогаю". Но глаза ее выдали – в них мелькнул триумф, как у кошки, поймавшей мышь.
Вечером дома снова скандал. Сергей нашел запачканную рубашку в корзине – грязь от кофе, что она, наверное, плеснула незаметно. "Ты меня ненавидишь?!" – заорал он. Я стояла, слезы текли, а в голове: если бы он знал... Но как доказать? Надежда Петровна заплакала: "Не ссорьтесь из-за меня". Он обнял ее, а меня оттолкнул.
Я вышла на балкон, смотрела на огни города. Москва светилась, как огромный паук в паутине. Что дальше? Уйти? Или бороться? Вдруг услышала шаги за спиной...
... Это были ее шаги – легкие, как крадущийся кот. Надежда Петровна вышла на балкон, кутаясь в старый платок, что пахнул нафталином и прошлым. Ветер с реки трепал ее седые пряди, а в глазах – та же хитрая искра. "Холодно здесь, милая, – прошептала она, подходя ближе. – А ты все стоишь, думаешь". Я повернулась, сердце колотилось, как барабан в тишине ночи. Думала: сейчас признается? Или опять солжет?
Но нет. Утром все пошло наперекосяк. Она не успокоилась после той прогулки в парке – наоборот, разошлась. Началось с завтрака: я сварила кашу, а она, пока я мыла посуду, сыпнула туда перца – жгучего, красного, что хранился в шкафу для редких блюд.
Сергей съел одну ложку каши – и закашлялся, лицо исказилось, как маска боли. "Что за отрава?!" – рявкнул он, швыряя ложку. Она тут же: "Ой, сынок, наверное, она перепутала специи. Я предупреждала..." Он уставился на меня волком, а я стояла, слова застряли в горле. Внутри все жгло: если бы он увидел, как она это делала – украдкой, с той улыбкой, что прячет нож.
Потом скандал разгорелся в гостиной. Надежда Петровна села на диван, взяла пульт и "случайно" раздавила очки Сергея, что лежали рядом. Хруст стекла – как выстрел. "Ой, прости, милый! – всплеснула она руками. – Я не видела..."
Он взвился: "Мама, да ладно! Но ты..." – и повернулся ко мне. "Это ты оставила их здесь? Сколько раз просил убирать!" Я пыталась: "Нет, это она..." Но он уже орал, размахивая руками, мебель тряслась. Она заплакала тихо, утирая слезы уголком платка: "Не ругайтесь, я уйду, не хочу быть обузой". А глаза ее – сухие, расчетливые, как у бухгалтера над отчетом.
Я не выдержала, схватила сумку и вышла. Пошла по Садовому кольцу, машины ревели, как звери в клетке. Зашла в маленькое кафе на Арбате, где пахло свежим хлебом и кофе. Села у окна, уставилась на прохожих – пары шли, обнявшись, а я думала о нас.
Сергей – высокий, с темными волосами, что седеют на висках, инженер в фирме, любит футбол и тишину по вечерам. Раньше шептал: "Ты – моя опора". А теперь... Из-за нее. Надежда Петровна – вдова, с пенсией и привычкой командовать. Боится одиночества, как огня, и цепляется за сына, как плющ за стену. Но почему через меня? Зависть? Или страх потерять контроль?
Вернулась к вечеру. Дома – тишина, тяжелая, как дым. Она собирала вещи: чемодан открыт, платья складывала аккуратно, с паузами, будто ждала аплодисментов. Сергей сидел на кухне, голова в руках.
"Мама уходит, – буркнул он. – Из-за тебя". Она вышла, театрально вздохнув: "Не держи меня, сынок. Вижу, я здесь лишняя". Я стояла в дверях, внутри буря: радоваться? Или жалеть? Но она повернулась ко мне, шепнула тихо, так, чтоб он не слышал: "Это не конец, милая. Я вернусь". И ушла, стуча каблуками по лестнице, как приговор.
Ночь прошла в молчании. Сергей лег на диван, отвернулся. А я лежала, глядя в потолок, где тени плясали от фонарей. Что дальше? Он винит меня, но если бы узнал правду...
Утром зазвонил телефон – ее номер. "Вернусь через неделю, – сказала она бодро. – Трубы починили, но... соскучилась". Сердце сжалось. Скандалы не закончились – они только затаились, как змея в траве.
... Это был ее голос в трубке – сладкий, как патока, но с привкусом уксуса. "Через неделю, милая, – прощебетала Надежда Петровна. – Не скучай без меня". Я положила телефон, руки дрожали. Сергей ушел на работу, не поцеловав, как раньше. Дом казался пустым, но облегчения не было – только ожидание бури.
Прошла неделя
Я пыталась наладить отношения с Сергеем: готовила его любимые блины, ставила свечи на ужин. Он ел молча, взгляд скользил мимо. "Мама звонила?" – спросила я однажды. "Да, – буркнул он. – Скучает". Внутри кольнуло: а я? Но молчала.
Она вернулась в субботу, с тем же чемоданом и улыбкой. "Здравствуй, сынок!" – обняла его, а меня обдала холодом. Вечером – первый скандал. Я мыла посуду, она "помогала" – и вдруг чашка выскользнула, разбилась вдребезги.
"Ой, прости! – всплеснула руками. – Руки трясутся на старости". Сергей вбежал: "Что опять?!" Увидел осколки, повернулся ко мне: "Ты не можешь аккуратно?!" Я: "Это она..." Но он уже орал: "Мама стара, а ты винишь ее?!" Она стояла в углу, глаза опущены, но уголки губ дрогнули вверх.
На следующий день я вышла в город – не выдержала. Поехала в центр, на Красную площадь, где туристы сновали, как муравьи. Села на скамейку, смотрела на Кремль, что возвышался, как неприступная крепость. Думала: почему она так? Может, в ее прошлом – боль, что грызет изнутри. Сергей рассказывал: отец ушел, когда ему было пять, она тянула одна, работая ночами. Стала цепкой, как корни старого дерева. А я – угроза, что отнимает сына.
Вернулась – и застала их за разговором. Она шептала: "Она не ценит тебя, сынок. Видела, как она смотрит?" Он кивал, хмурый. Внутри все перевернулось. Вечером – новый трюк: она "случайно" плеснула соус на его брюки, пока я накрывала стол.
"Ой, извини!" Он взорвался: "Ты что, слепая?!" Но она: "Нет, это я... Старость". Он смягчился, обнял ее: "Мама, ничего". А на меня: "Ты могла предупредить!"
Я не спала ночь, ворочалась. Утром решила – поговорю с ним наедине. Повела его в кафе на Патриарших прудах, где вода блестела под солнцем, как зеркало лжи. Сели за столик, заказали кофе.
"Слушай, – начала я тихо. – Твоя мама... Она нарочно. Портит вещи, еду. Хочет нас поссорить". Он уставился: "Ты с ума сошла? Мама – святая!" Я настаивала: "Я видела, как она сыпала соль!" Он встал: "Хватит! Ты ревнуешь!" И ушел, оставив меня одну с остывшим латте.
Дома – апогей. Свекровь устроила истерику: рыдала в гостиной, размахивая руками. "Она меня ненавидит! Обвиняет во всем!" Сергей успокаивал: "Мама, успокойся". А потом повернулся ко мне: "Уходи. Не могу так". Сердце оборвалось. Я собрала сумку, вышла на улицу. Москва шумела, огни мигали, как насмешка.
Но на пороге остановилась. Вспомнила ее шепот: "Это не конец". И вдруг идея – безумная, как вспышка. Вернулась тихо, спряталась в коридоре. Услышала: она звонит кому-то. "Да, все по плану. Он скоро разведется. А квартира – наша". Голос – не старческий, твердый, как сталь. Она не одна? Интрига глубже?
Я выскочила: "Кому звонишь?" Она побледнела. Сергей вбежал: "Что?!" Я схватила телефон – там номер риелтора. "Она хочет нашу квартиру! – закричала я. – Подстраивает, чтоб ты меня выгнал!" Он замер, посмотрел на нее. Она заплакала: "Ложь!" Но он увидел записи звонков – месяцы переговоров.
Скандал грянул, как гром. Он орал на нее: "Мама, как ты могла?!" Она рыдала по-настоящему, лицо сморщилось, как бумага. "Я боялась остаться одна... После отца..." Он обнял ее, но глаза – холодные. "Уходи. Навсегда".
Свекровь уехала, сгорбленная, на такси. Мы остались вдвоем. Он подошел: "Прости". Я кивнула, но внутри – пустота. Мы легли, но сон не шел.
Утром проснулась от шороха. На кухне – он готовил завтрак. "Давай начнем заново", – сказал. Я улыбнулась. Но в зеркале увидела свое отражение – глаза, как у нее, с той же искрой. А если я теперь... Нет. Или да? Жизнь – странная штука, полная поворотов. И кто знает, что спрятано в нас самих.