— Дрянь ты, вот что я тебе скажу! — Григорий швырнул ключи на столик так, что они отскочили и упали на пол со звоном.
Я стояла у окна гостиной и смотрела, как внизу проезжает троллейбус. Обычный вечер четверга в панельной девятиэтажке на Лесной. За окном моросил дождь, по стеклу ползли капли, сливаясь в дрожащие дорожки. А за моей спиной разворачивалось то, что должно было случиться ещё три года назад — просто тогда мы все делали вид, что ничего не происходит.
— Чего улыбаешься? — Голос брата стал громче, злее. — Не получишь дом! Тётка на меня его отписала!
Я не улыбалась. Просто лицо моё всегда выглядит так — спокойным, почти равнодушным. Это бесит людей. Бесило моего бывшего мужа Олега, бесило начальство на работе, а теперь вот бесит Гришу. Но я действительно не улыбалась. Я думала о том, как тётя Зина три месяца назад сидела на этом самом диване, держала мою руку и говорила: "Надюша, ты одна обо мне заботилась. Ты одна".
У меня внутри всё сжалось тогда — не от радости, что она упомянула о доме, а от того, как её пальцы дрожали, тонкие, почти прозрачные.
— Ты что, оглохла? — Григорий подошёл ближе, и я почувствовала запах перегара. Опять. Он же обещал Свете завязать. Наверное, поэтому его жена даже не приехала сюда — знает, что толку от скандалов никакого.
— Слышу, — сказала я тихо и повернулась к нему.
Брат постарел. Вот честно — я его три недели не видела, а он как будто лет на пять сдал. Мешки под глазами, щетина неровная, седая. Свитер застиран до дыр на локтях. Когда-то Гришка был красавцем — все девчонки во дворе за ним бегали, а он на мотоцикле катался, куртку кожаную носил. Теперь вот стоит передо мной — пятидесятилетний мужик с пивным животом и обидой в глазах.
— Документы у меня! — Он полез в карман куртки, достал какую-то мятую бумагу. — Вот! Смотри! Завещание! На моё имя всё! Дом в Сокольниках, дача, вклад!
Я посмотрела на бумагу. Даже не стала брать её в руки.
— Это договор купли-продажи, Гриш, — сказала я устало. — Ты в прошлом году гараж продавал, помнишь?
Он замер, посмотрел на бумагу, и лицо его налилось краской.
— Да какая разница! Суть в том, что тётка мне обещала! Мне! Я — племянник, мужчина, продолжатель рода!
— Продолжатель... — Я невольно усмехнулась, и это было ошибкой.
— Что, что?! — Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отступила к окну. — Ты думаешь, раз к ней ездила со своими тряпками, лекарства покупала, так тебе всё должны отдать? Да я деньги давал! Я! Когда ей на операцию надо было — кто деньги дал?
Я молчала. Да, давал. Двадцать тысяч, которые я ему три месяца отдавала по частям. Но Григорий об этом уже не помнил — удобно забыл, как и многое другое.
— Иди домой, — сказала я. — Мы устали оба. Поговорим завтра.
— Завтра?! — Он захохотал, и смех его прозвучал как лай. — Ты завтра к нотариусу побежишь, да? Думаешь, я не знаю? Думаешь, Светка мне не сказала, что ты номер нотариуса у неё спрашивала?
Вот дура Света. Я же просила никому не говорить. Но она, видимо, не выдержала — мужу проболталась, а Гришка уже всё в свою пользу истолковал.
— Я спрашивала номер, потому что тёте Зине нужно было доверенность оформить, — соврала я не моргнув глазом. — На получение пенсии. Ты хоть раз о таких вещах думал?
Но Григорий уже не слушал. Он ходил по гостиной кругами, как зверь в клетке, и я видела, как его трясёт — то ли от злости, то ли от того, что опохмелиться не успел.
— Я в суд подам, — выдавил он наконец. — На недееспособность её. Старая была, склероз, ничего не соображала. Тебя под руку вела к нотариусу, да?
— Она умерла дома, — сказала я. — В своей постели. Со мной рядом. И сознание не теряла до последнего. Врач всё подтвердит.
Это была правда. Тётя Зина ушла тихо, в пятницу утром, когда за окном пели птицы и пахло черёмухой. Она открыла глаза, посмотрела на меня и сказала: "Надь, ты хорошая девочка. Всегда была хорошей". А потом просто закрыла глаза и больше не открывала. Я сидела рядом ещё час — держала её за руку и плакала. Не знаю даже, о чём плакала — о ней или о себе.
— Врач! — Григорий фыркнул. — Да этот врач что угодно мог подписать!
— Выйди, — попросила я, и голос мой прозвучал тверже, чем я думала. — Прямо сейчас. Выйди из моей квартиры.
— Из твоей?! — Он шагнул снова, но я не отступила на этот раз. — Да эту хрущёвку мать тебе только потому оставила, что я уже своё жильё имел! А так бы на улице сидела!
— Мама оставила мне квартиру, потому что я за ней ухаживала пять лет, — сказала я медленно, отчеканивая каждое слово. — Пять лет я меняла ей бельё, кормила с ложечки, слушала, как она зовёт отца по ночам. А ты приезжал раз в месяц, пятнадцать минут сидел и сваливал. Так что не надо мне про справедливость рассказывать.
Лицо Григория исказилось.
— Стерва ты, — повторил он тише. — Святая выискалась. Мученица. А сама только о бабках и думала, да? Сначала у матери квартиру выклянчила, теперь у тётки дом хочешь забрать.
Я смотрела на него и думала — когда это случилось? Когда мой брат, с которым мы в детстве строили шалаши из одеял, превратился в этого чужого, озлобленного человека? После развода, когда первая жена его бросила? Или раньше — когда отец умер и Гришка решил, что мир ему теперь по гроб должен?
— Уходи, — повторила я.
И он ушёл. Хлопнул дверью так, что в коридоре упала рамка с фотографией. Я услышала, как он топает по лестнице вниз — лифт, видимо, не дождался. Потом подошла к двери, подняла рамку. Стекло треснуло по диагонали, разделив фотографию пополам — мама справа, Григорий с его маленькой дочкой Ксюшей слева. Трещина прошла как раз между ними.
Я вернулась в гостиную, села на диван и только тогда почувствовала, как трясутся руки.
Утро встретило меня головной болью и звонком от Светки.
— Надь, прости ради бога, — затараторила она, едва я подняла трубку. — Я не хотела ему говорить, честное слово! Он сам выпытал! Ты же знаешь, какой он бывает, когда...
— Знаю, — перебила я. — Ничего страшного.
— Он вчера пришёл пьяный, весь извелся, — продолжала Света, и в голосе её слышалась усталость. — Говорит, что ты его обокрала, что тётя Зина под давлением завещание переписала. Надь, ты правда ни на что не давила?
Я закрыла глаза. Света — женщина неплохая, но слабая. Двадцать лет с Григорием живёт и до сих пор верит, что он исправится, завяжет, станет прежним.
— Нет, — сказала я коротко. — Не давила.
— Ну я так и думала, — облегчённо выдохнула Света. — Слушай, а может, вы как-то договоритесь? Ну, поделите там... Дом большой, можно и продать, и деньги...
— Света, — остановила я её. — Тётя Зина оставила дом мне. Целиком. Это её решение, и я его уважаю.
Пауза.
— Понятно, — сказала Света холодно. — Ну, ладно тогда.
И отключилась.
Я ещё какое-то время сидела с телефоном в руках, глядя в окно. Дождь закончился, и небо проступило сквозь облака бледными пятнами. Во дворе женщина выгуливала таксу, а у подъезда курили двое подростков в одинаковых чёрных куртках.
Надо было ехать в Сокольники — к дому. Я там не была со дня похорон, три недели прошло. Нотариус сказал, что документы готовы, можно забирать. А ещё надо разобрать вещи тёти Зины — одежду, посуду, книги. Её коллекцию фарфоровых статуэток, которую она собирала сорок лет. Я обещала себе не выбрасывать ничего, не глядя — тётя каждую вещь любила, у каждой была история.
Но вместо того чтобы собираться, я сидела на диване и думала о Григории. О том, как он кричал вчера, как тряслись его руки. Он не врал — он действительно считает себя обманутым. В его картине мира всё так и должно было быть: дом достаётся мужчине, продолжателю фамилии, а не разведённой сестре, которая работает бухгалтером в районной поликлинике.
Телефон снова ожил. Незнакомый номер.
— Надежда Сергеевна? — Мужской голос, приятный, с лёгкой хрипотцой. — Беспокоит Илья Борисович Соколов, адвокат. Мне поручено представлять интересы Григория Сергеевича Лебедева в вопросе наследства Зинаиды Фёдоровны Крупиной.
Я сжала телефон сильнее.
— Слушаю вас.
— Мой клиент считает, что завещание было составлено с нарушениями! Приезжайте в офис, чтобы переговорить, — продолжал адвокат. — Сегодня, например, часа в три?
— Не могу, — сказала я. — Занята.
— Завтра?
— И завтра тоже.
Пауза. Похоже, адвокат не привык к отказам.
— Надежда Сергеевна, понимаете, если дело дойдёт до суда, это займёт месяцы, — в голосе его появились злые нотки. — Издержки, нервы, репутация. Вам это нужно?
— А вашему клиенту? — парировала я. — Судебные тяжбы дорого стоят. Где Григорий Сергеевич возьмёт деньги на адвоката?
Снова тишина.
— Мы работаем по договору. И в случае успеха гонорар выплачивается из выигранной суммы. — сухо ответил Соколов.
— Тогда удачи вам! До встречи! — сказала я.
И отключилась раньше, чем он успел что-то добавить.
Руки снова дрожали, но теперь уже не от страха — от злости. Григорий не просто угрожал вчера — он уже нанял адвоката. Значит, всё серьёзно. Значит, война.
Я встала, прошлась по квартире. Две комнаты, кухня шесть метров, совмещённый санузел. Мама умерла здесь, на этом самом диване, восемь лет назад. Я до сих пор иногда вижу её по ночам — сидит у окна и смотрит на улицу. Квартира маленькая, тесная, но моя. Здесь каждый угол знаком, каждая царапина на стене — память.
А дом тёти Зины... Дом — это другое. Двухэтажный особняк в старых Сокольниках, с верандой и садом. С огромной липой под окнами, с крыльцом, на котором мы с тётей сидели прошлым летом и пили чай с малиновым вареньем. Она тогда сказала: "Надюша, я завещание написала. На тебя. Пусть Гриша не знает пока — всё равно скандал устроит". Я пыталась отговорить её, но тётя только махнула рукой: "Поздно уже. Нотариус всё оформил. Ты будешь хозяйкой после меня. Только обещай — не продавай сразу. Походи там, поживи. Дом не любит пустоты".
Я обещала. И собиралась сдержать обещание — но теперь, после вчерашнего, после звонка адвоката, я вдруг подумала: а может, оно того не стоит? Может, проще продать дом, отдать Грише половину и жить спокойно?
Нет.
Я отогнала эту мысль. Тётя Зина знала, что делала. Она не была сумасшедшей, не была старой маразматичкой, как теперь утверждает Григорий. Она была ясной, острой, умной женщиной до последнего дня. И если она решила оставить дом мне — значит, так надо.
Я оделась быстро — джинсы, свитер, старую куртку. Схватила сумку, заперла квартиру и спустилась вниз.
Метро было забито. Час пик ещё не начался, но народу хватало — женщины с сумками, мужики с усталыми лицами, школьники с рюкзаками. Я втиснулась в вагон и поехала, уткнувшись лицом в чью-то спину.
На Сокольниках вышла и пошла пешком. Район я знала хорошо — бывала здесь почти каждую неделю последние три года. Мимо старых кирпичных домов, мимо продуктового магазина, где тётя Зина покупала творог и сметану, мимо аптеки с выцветшей вывеской.
Дом стоял в глубине двора, за высоким забором. Калитка скрипнула, когда я её открыла. Сад зарос — трава по колено, листья не убраны с прошлой осени. Липа шумела ветвями, и на секунду мне показалось, что сейчас откроется дверь и тётя Зина выйдет на крыльцо: "Надюша, что так долго? Я уж заждалась!"
Но дверь была закрыта. Я достала ключ, отперла замок и вошла.
Внутри пахло пылью и чем-то ещё — старыми вещами, деревом, прошлым. Я сняла ботинки и прошла в гостиную. Всё было на своих местах — диван с вышитыми подушками, комод красного дерева, шкаф с книгами. На стене висела фотография: тётя Зина молодая, в белом платье, рядом дядя Фёдор в военной форме. Он погиб в Афганистане, когда ей было тридцать. Она так и не вышла замуж повторно.
Я обошла комнаты медленно, трогая вещи. Вот столик, на котором стояли лекарства. Вот кресло, в котором тётя любила сидеть по вечерам. Вот кровать...
На кровати лежал конверт.
Я замерла. Конверта здесь не было три недели назад — я точно помнила. Кто-то приходил сюда. Недавно.
Я взяла конверт. На нём было написано моё имя — крупными неровными буквами, чёрным маркером.
Внутри лежал листок, вырванный из тетради.
"Последний раз предлагаю по-хорошему. Откажись от дома, и никто не пострадает. Иначе пожалеешь".
Подписи не было.
Я опустилась на край кровати, всё ещё держа записку. Бумага была обычная, школьная, в клетку. Почерк — размашистый, нарочито грубый. Мужской? Или кто-то старался писать не своей рукой?
Григорий. Конечно, Григорий. Кто ещё? Он же знал, где тётя прятала запасной ключ — под большим камнем у крыльца. В детстве мы оба сюда бегали, и тётя Зина всегда оставляла ключ в одном и том же месте: "Чтоб вы, голодранцы, не под дверью мёрзли".
Я встала, прошла на кухню. Здесь тоже всё было нетронуто — чайник на плите, чашки в сушилке, холодильник гудел тихо. Я открыла его — пусто, конечно. После похорон я всё выбросила, чтобы не портилось.
У окна, на подоконнике, стоял горшок с геранью. Тётя обожала эти цветы — говорила, что они жизнь продлевают. Герань совсем засохла, листья почернели и осыпались. Я дотронулась до земли в горшке — сухая, как пыль.
— Прости, тёть Зин, — пробормотала я. — Совсем забыла про неё.
Странно разговаривать с мёртвыми. Но я делала это всё чаще — с мамой, с тётей, иногда даже с отцом, хотя он умер, когда мне было семнадцать, и я толком его не помнила. Может, это от одиночества. Или от того, что с живыми говорить не о чем.
Я взяла лейку, налила воды из-под крана и полила герань. Бесполезно, конечно. Мёртвое не воскресить. Но всё равно полила — так, для порядка.
Записка лежала на столе. Я смотрела на неё и думала — что дальше? Идти в полицию? И что им сказать? Что брат угрожает мне из-за наследства? Они посмеются и отправят восвояси. Пока ничего не случилось — пока это просто слова на бумаге.
Телефон завибрировал. Эсэмэска от неизвестного номера: "Записку получила? Думай быстрее. Время идёт".
Я уставилась на экран. Значит, он следил за мной. Видел, как я вошла в дом. Или ждал неподалёку, пока я приду.
Я подошла к окну, выглянула во двор. Пусто. Только старая соседка тётя Клава шла с палочкой к своему дому. Машин никаких, людей тоже.
Но ощущение чужого взгляда не проходило.
Я заперла дом и пошла обратно к калитке. Шаги мои по дорожке звучали слишком громко — как будто кто-то ещё шагал следом. Я обернулась — никого. Только ветер шевелил ветви липы, и листья шуршали тревожно.
На улице было светлее. Я пошла быстро, почти бегом, к метро. Люди вокруг жили обычной жизнью — женщина катила коляску, мужик разговаривал по телефону, бабка торговала семечками у перехода. А у меня внутри всё сжималось от страха — липкого, противного, который забирался под кожу.
В метро было душно и тесно. Я села на пластиковое сиденье и закрыла глаза. Надо было думать. Надо было что-то решать. Но в голове была каша — записка, угроза, адвокат, Григорий с его пьяными воплями.
— Девушка, вам плохо? — Кто-то тронул меня за плечо.
Я открыла глаза. Передо мной стояла женщина лет шестидесяти, полная, с добрым лицом.
— Нет, спасибо, — сказала я. — Всё нормально.
— Вы бледная какая-то, — не унималась женщина. — Может, водички?
Она протянула мне бутылку. Я отказалась, поблагодарила. Женщина пожала плечами и отошла. А я сидела и думала — вот так просто. Чужая тётка видит, что мне плохо, и предлагает воду. А родной брат пишет угрозы и нанимает адвокатов.
На станции "Проспект Мира" я вышла. Не домой, как собиралась, а к Ксюше — племяннице. Дочери Григория от первого брака. Мы с ней были близки когда-то, но последние годы виделись редко — у Ксюши своя жизнь, муж, двое детей.
Она жила в новостройке на окраине, куда добираться надо было ещё полчаса на автобусе. Я села у окна и смотрела, как проплывают мимо спальные районы — одинаковые дома, одинаковые дворы, одинаковые жизни.
Ксюша открыла дверь в домашнем халате, с растрёпанными волосами.
— Тётя Надь? — Она удивилась. — Что случилось?
— Можно войти?
Она посторонилась. В квартире пахло борщом и детьми. Из комнаты доносился визг — сын Ксюши Данька носился с игрушечным мечом и гонял кота.
— Данька, прекрати! — крикнула Ксюша. — Иди в комнату!
Мальчишка скрылся, недовольно буркнув что-то. Ксюша провела меня на кухню, усадила за стол.
— Чай? Кофе?
— Ничего не надо, — сказала я. — Хочу поговорить.
Ксюша села напротив. Она похожа на Григория — те же серые глаза, те же резкие скулы. Но в ней есть что-то от матери — мягкость, наверное. Или просто женское.
— Отец звонил вчера, — сказала Ксюша тихо. — Орал в трубку. Говорил, что ты его обманула, что дом тёти Зины по закону должен ему достаться.
— И ты как думаешь? — спросила я.
Ксюша помолчала.
— Не знаю, — призналась она. — Я же не юрист. Но, тётя Надь, ты правда ухаживала за тётей Зиной. Я помню, как ты каждую неделю к ней ездила. А отец... отец только деньги давал. И то не всегда.
Я кивнула.
— Он нанял адвоката, — сказала я. — Собирается оспаривать завещание. И ещё... угрожает.
— Угрожает? — Ксюша нахмурилась. — Как?
Я достала телефон, показала эсэмэску. Потом рассказала про записку в доме.
Ксюша побледнела.
— Господи, — выдохнула она. — Это же... это же серьёзно. Тётя Надь, надо в полицию.
— И что я им скажу? — Я устало потёрла лицо. — Что брат мне пишет записки? Они попросят доказательства. А доказательств нет. Почерк неизвестный, номер телефона, наверное, левый.
— Но он же угрожает тебе!
— Словами, — сказала я. — Пока только словами.
Ксюша встала, прошлась по кухне.
— Отец пьёт, — сказала она резко. — Последние полгода вообще не просыхает. Света с ним намучилась. Я думала, он образумится, но... — Она замолчала. — Тётя Надь, а если он правда что-то сделает?
Я не ответила. Я и сама об этом думала. Григорий в пьяном виде был непредсказуем. Мог нахамить, мог руку поднять. Однажды, лет десять назад, избил Свету — она потом с синяками ходила и всем врала, что дверью ударилась. А он клялся, что больше никогда так не сделает, и даже к психологу ходил пару месяцев. Но потом всё вернулось на круги своя.
— Хочешь, я с ним поговорю? — предложила Ксюша. — Может, он меня послушает.
— Не надо, — сказала я. — Сама разберусь.
Но сама я не знала, как. Отказаться от дома? Но это значит предать тётю Зину, её последнюю волю. Да и Григорий всё равно не успокоится — ему всегда всего мало. Получит дом, продаст его, пропьёт деньги за полгода и снова будет обвинять всех вокруг в своих бедах.
Я ушла от Ксюши через час. Она проводила меня до двери, обняла крепко.
— Береги себя, — сказала она. — И звони, если что. Хоть ночью.
Я кивнула и пошла к остановке.
Домой вернулась затемно. Во дворе было тихо, только где-то играла музыка — кто-то отмечал день рождения или просто пил за жизнь. Я поднялась на свой этаж, отперла дверь.
И замерла.
Квартира была разгромлена.
Диван перевёрнут, подушки разбросаны. Шкаф распахнут настежь, вещи вывалены на пол. На кухне посуда разбита, осколки валяются повсюду. В спальне матрас стащен с кровати, бельё изорвано.
Я стояла посреди этого хаоса и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло. Кто? Зачем?
Потом увидела. На стене в прихожей, красной краской, кривыми буквами:
"ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ"
Я села прямо на пол, спиной к стене, и наконец заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли и текли — как будто прорвало что-то внутри.
Гришка хотел напугать меня. И у него это получилось.
Я сидела так минут десять, может, больше. Потом вытерла лицо рукавом, встала и достала телефон. Набрала номер.
— Полиция? Хочу заявить о незаконном проникновении в жилище.
Приехали через полчаса. Двое — мужчина лет сорока, с брюшком и скучающим видом, и молодой парень, который старательно записывал всё в блокнот.
Я показала им квартиру, рассказала про записку в доме тёти Зины, про эсэмэску. Про брата говорить не стала — пока не было доказательств.
— Что-нибудь украли? — спросил старший.
Я осмотрелась. Телевизор на месте, ноутбук тоже. Деньги я не держала дома.
— Нет, — сказала я. — Ничего не пропало.
— Значит, хулиганство, — констатировал полицейский. — Или запугивание. Враги у вас есть?
— Нет, — соврала я.
Он посмотрел на меня внимательно.
— У всех есть, — сказал он. — Просто не все об этом знают. Ладно, составим протокол, опросим соседей. Замок цел?
Я кивнула. Замок был цел. Значит, открыли ключом. Или отмычкой.
Полицейские ушли через час, пообещав провести проверку. Я не верила, что они что-то найдут, но хотя бы протокол составили — теперь это официально.
Я закрыла дверь на все замки, задвинула ещё и цепочку. Потом начала убирать. Собирала осколки, складывала одежду, ставила мебель на место. Работала молча, методично, стараясь не думать.
Надпись на стене пыталась оттереть, но краска въелась. Пришлось закрасить белой эмалью, которая осталась после ремонта. Получилось криво, но надпись скрыло.
В три часа ночи я наконец легла в постель. Не спала — просто лежала и смотрела в потолок. За окном шумели деревья, где-то лаяла собака. Обычные ночные звуки, которые раньше убаюкивали, а теперь казались тревожными.
Я думала о Грише. О том, как он смотрел на меня вчера — с такой ненавистью, что дрожь пробирала. Неужели он способен на такое? Вломиться в квартиру, разгромить её, написать угрозу?
Способен. Конечно, способен. Особенно если выпьет.
Но доказать это невозможно. Соседи ничего не видели — я уже знала. У нас в доме все по своим делам, никому ни до кого нет дела. Камер нет, подъезд не закрывается.
Я могла бы съехать. Снять квартиру где-нибудь, переждать, пока всё уляжется. Но куда деваться от родного брата? И на какие деньги снимать жильё — зарплата у меня копеечная, едва на жизнь хватает.
Телефон завибрировал. Эсэмэска.
"Поняла, о чём речь? Или ещё не убедительно?"
Я выключила телефон. Легла на бок, натянула одеяло на голову.
И так и пролежала до утра — не смыкая глаз.
Утром позвонила на работу, сказала, что заболела. Начальница Римма Львовна недовольно хмыкнула, но отпустила. Я умылась холодной водой, выпила кофе и снова поехала в Сокольники.
Надо было решать всё сейчас. Сегодня. Пока Григорий не сделал что-то ещё хуже.
Нотариальная контора располагалась в старом здании в центре, рядом со станцией метро. Я поднялась на третий этаж, зашла в кабинет.
Нотариус Ольга Викторовна встретила меня приветливо. Женщина лет пятидесяти пяти, в строгом костюме, с аккуратной причёской.
— Надежда Сергеевна, добрый день, — сказала она. — Документы готовы. Вы можете забрать их сегодня.
Я села в кресло напротив её стола.
— Скажите, — начала я осторожно. — А если наследник захочет оспорить завещание... у него есть шансы?
Ольга Викторовна нахмурилась.
— Зависит от оснований, — сказала она. — Если он будет утверждать, что завещательница была недееспособна или находилась под давлением... теоретически, да. Но в вашем случае всё оформлено правильно. Зинаида Фёдоровна была в здравом уме, я лично с ней беседовала. Есть медицинская справка, подтверждающая её дееспособность. Свидетели тоже были.
— Но суд может состояться?
— Может, — кивнула нотариус. — Любой может подать иск. Другое дело — выиграет он или нет. Я думаю, шансы у него минимальны. Но судебный процесс — это время, нервы, деньги.
Я кивнула. Всё, как и ожидала.
— А если я откажусь от наследства? — спросила я тихо.
Ольга Викторовна посмотрела на меня удивлённо.
— Можете отказаться, — сказала она. — Но зачем? Вы же понимаете, что тогда всё достанется вашему брату?
— Понимаю.
Нотариус помолчала.
— Надежда Сергеевна, — сказала она мягко. — Я не имею права давать вам советы. Но я знала Зинаиду Фёдоровну много лет. Она была умной, сильной женщиной. И она хотела, чтобы дом достался вам. Подумайте хорошо, прежде чем отказываться.
Я встала.
— Спасибо, — сказала я. — Я подумаю.
Вышла на улицу. Было холодно, небо затянуто облаками. Я пошла наугад, куда глаза глядят. Мимо магазинов, мимо кафе, мимо людей, которые спешили по своим делам.
Остановилась у церкви. Небольшая, старая, с облупившейся краской на куполе. Я не была верующей, но иногда заходила в церкви — просто посидеть в тишине.
Внутри горели свечи, пахло ладаном. Несколько старушек стояли у икон и шептали молитвы. Я села на скамью в углу и закрыла глаза.
"Тёть Зин, — думала я. — Что мне делать? Подскажи".
Но ответа не было. Были только свечи, запах воска и чужие молитвы.
Я сидела так долго — может, час, может, два. Потом встала и вышла.
Решение созрело само собой.
Через неделю Григорий позвонил сам.
— Надька, — голос его был трезвый, но какой-то потерянный. — Ты чего молчишь? Адвокат говорит, ты документы не забрала. Думаешь?
Я стояла на веранде дома тёти Зины и смотрела, как рабочие разгружают стройматериалы. Кровлю надо было перекрывать — старая совсем прохудилась.
— Не думаю, — сказала я спокойно. — Уже решила.
— И? — В голосе брата появилась надежда.
— Дом остаётся за мной, — сказала я. — Но я делаю из него приют. Для женщин, которым некуда идти. С детьми, без денег — таких, как была когда-то мама после развода с отцом. Помнишь?
Тишина.
— Ты... что?
— Уже оформила документы, — продолжала я. — Некоммерческая организация. Тётя Зина, думаю, одобрила бы. Она сама всю жизнь одна провела, знала, каково это.
— Ты с ума сошла! — взорвался Григорий. — Какой приют?! Там же...
— Там будет дом, — перебила я. — Для тех, кому он нужен по-настоящему. А не для того, чтобы продать и пропить.
Я отключилась раньше, чем он успел что-то ответить.
Рабочий с лестницей окликнул меня — надо было показать, где подвести воду в новую комнату. Я сунула телефон в карман и пошла.
За калиткой послышался скрип. Обернулась — почтальон принёс заказное письмо. Я расписалась, вскрыла конверт.
Внутри была фотография. Старая, выцветшая. На ней тётя Зина, совсем молодая, стояла на крыльце этого дома и держала на руках ребёнка. Я присмотрелась — ребёнком была я. Мне года два, не больше. На обороте фотографии неровным почерком тёти было написано:
"Надюша моя. Ты всегда умела находить правильный путь, даже когда он был самым трудным. Спасибо тебе за всё. Храни этот дом. Он теперь твой — и пусть служит добру".
Дата — прошлый год, август.
Я стояла с фотографией в руках, и по лицу снова потекли слёзы. Но на этот раз — другие. Не от страха и не от боли.
Липа над домом зашумела ветвями, и в этом шуме мне почудился тихий смех тёти Зины — довольный, одобрительный.
Я улыбнулась, вытерла глаза и пошла к рабочим.
Дом ждал. И теперь он ждал не только меня.