«Убирайся из моей квартиры!»
Ольга замерла с тарелкой в руках. Пальцы так сжали фарфор, что чудо — не треснул. Свекровь стояла в дверях кухни, массивная, как шкаф, в своём вечном бежевом костюме из какой-то синтетики.
— Извините? — Голос вышел тише, чем хотелось.
— Я сказала: убирайся! Это моя квартира, мой сын, и тебе тут не место!
Семён сидел за столом, уткнувшись в телефон. Даже не поднял глаз. Просто жевал бутерброд, который Ольга намазала ему утром, и листал ленту. Жена кричит — пусть кричат, мама орёт — тоже ладно. Главное — не встревать.
«Сколько можно терпеть эту курицу», — пронеслось у Ольги в голове. Но вслух она произнесла только:
— Людмила Петровна, обед готов. Может, сначала поедим?
Свекровь фыркнула так, что даже занавеска на окне дрогнула.
— Твой обед — это издевательство над продуктами! Да у твоей жены руки не с того места растут! Всю еду в мусорку и пойдём, сынок, в ресторан!
Семён наконец оторвался от экрана. Посмотрел на тарелку с отбивными, на салат, на свежую выпечку. Потом на мать. Потом на Ольгу.
— Ну, мам, может, не надо...
— Надо! Я не позволю травить моего мальчика этой стряпнёй!
Людмила Петровна подошла к столу и начала сгребать тарелки. Одним махом — салат в раковину, отбивные следом. Ольга стояла и смотрела, как три часа её работы превращаются в мусор. Как свекровь выворачивает мусорный пакет и демонстративно кидает туда пирог — тот самый, с вишнями, который она пекла с утра.
«Не реви. Только не реви при ней», — приказала себе Ольга.
— Семён, я тебя жду в машине, — объявила Людмила Петровна и, гордо вскинув голову, прошествовала к выходу.
Он встал. Взял куртку.
— Ты куда? — Ольга шагнула к нему.
— Мама права, надо пообедать нормально, — буркнул он, не глядя в глаза. — Ты же видишь, она расстроилась.
— А я? А мне что, плевать на всё это?
Семён пожал плечами:
— Ну, ты же знаешь, какая мама. Потерпи немного.
Дверь хлопнула. Ольга осталась одна на кухне, посреди разгрома. По щеке потекла первая слеза, но она быстро вытерла её ладонью. Плакать некогда. Надо убираться.
На следующий день Ольга проснулась в семь утра, хотя суббота. Семён храпел рядом, раскинувшись на три четверти кровати. Она осторожно выскользнула из-под одеяла, натянула джинсы и свитер. В голове крутился план. Чёткий, как расписание электричек.
Первым делом — банк. Ольга вынула из старого кошелька все сбережения, которые копила втихаря два года. Двадцать три тысячи. Не густо, но начало. Положила деньги на отдельную карту, новую, о которой Семён не знал. Потом — салон красоты на улице Ленина. Подруга Ирка давно звала туда, говорила, что мастер творит чудеса.
— Короче? — спросила парикмахер Вика, разглядывая Ольгины длинные, тусклые волосы.
— Короче. И цвет другой. Какой-нибудь... яркий.
Вика хмыкнула, но взялась за работу. Через два часа из зеркала на Ольгу смотрела незнакомка. Каре до подбородка, каштановые пряди с рыжими бликами, чёлка, которая делала лицо моложе.
«Вот и я, настоящая», — подумала Ольга и тут же одёрнула себя. Нельзя эти слова. Просто другая. Новая.
Из салона она поехала в центр, в книжный на площади Революции. Там, в отделе психологии, взяла три книги: про манипуляции, про токсичные отношения и про личные стратегии. На кассе продавщица окинула её изучающим взглядом:
— Меняем жизнь?
— Пытаюсь, — честно ответила Ольга.
Дома она застала Семёна на диване. Он смотрел футбол и что-то жевал из пакета.
— Ты где была? — спросил он, не оборачиваясь.
— Гуляла.
— Что с волосами?
— Постриглась.
Он наконец повернулся, уставился на неё секунд десять.
— Зачем?
— Захотелось.
— Мама скажет, что ты как пацан теперь.
«Конечно. Мама», — язвительно подумала Ольга, но промолчала. Вместо этого прошла на кухню, поставила чайник. Села за стол, открыла первую книгу. Читала и записывала что-то в блокнот. Семён заглянул раз, потом второй, но так ничего и не спросил.
Через неделю Людмила Петровна объявилась снова. Пришла без звонка, со своим ключом. Ольга была дома, готовила ужин — рыбу с овощами.
— Опять кормишь его этой травой? — начала свекровь с порога. — У тебя что, денег на мясо нет?
Ольга обернулась. Посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом. Как учили в книгах — спокойно, без агрессии, но твёрдо.
— Людмила Петровна, прошу вас в следующий раз предупреждать о визитах.
Свекровь замерла. Такого она не ожидала.
— Ты что себе позволяешь?
— Ничего особенного. Просто прошу уважать моё пространство.
— Твоё пространство?! — взвилась Людмила Петровна. — Да это моя квартира! Я её сыну купила, а не тебе!
— Но живу здесь я. И готовлю я. Если вас не устраивает моя еда, можете не есть. Но выбрасывать её больше не будете.
Ольга сама удивилась своему голосу — он звучал ровно, почти холодно. Внутри всё дрожало, но снаружи — полный контроль. Свекровь раскрыла рот, закрыла, снова раскрыла. Потом развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.
Вечером Семён устроил скандал.
— Ты что, совсем обнаглела?! Это моя мать!
— И что?
— Как «и что»?! Ты её обидела!
— Семён, твоя мать выбросила мой обед в мусор. При тебе. И ты молчал.
— Ну, она же не специально...
— Специально. Она всегда всё делает специально.
Он замолчал, потёр лицо руками. Сел на диван, уставился в пол.
— Оль, ну давай не будем ссориться. Она просто... такая. Характер у неё сложный.
— У меня тоже характер есть. И терпение не бесконечное.
Она ушла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать, достала телефон. Написала Ирке: «Сделала. Сказала всё, что думала». Ответ пришёл мгновенно: «Красава! Держись».
Следующие дни прошли в странном напряжении. Людмила Петровна не звонила, Семён ходил угрюмый, а Ольга методично читала книги и планировала дальнейшие шаги. Она устроилась на подработку — удалённо, редактором текстов. Деньги небольшие, но свои. Начала откладывать больше.
Однажды вечером, когда Семён ушёл с друзьями в бар, Ольга открыла его ноутбук. Пароль она знала — он никогда не менял. В переписках нашла диалог с матерью. Читала и холодела.
«Сынок, эта твоя жена совсем обнаглела. Надо ей место показать».
«Мам, ну ты же знаешь, она упертая. Что делать?»
«Приезжай завтра, обсудим. Без неё».
Ольга закрыла ноутбук. Встала, подошла к окну. За окном темнело, фонари один за другим загорались вдоль улицы. Город жил своей жизнью, безразличный к её маленьким войнам.
«Они сговариваются. Против меня», — осознание пришло холодное и чёткое.
На следующий день, когда Семён собирался к матери, Ольга остановила его у двери.
— Я поеду с тобой.
— Зачем?
— Хочу поговорить с твоей мамой. Нормально поговорить.
Он замялся, но возразить не смог. Ехали молча. Людмила Петровна встретила их у порога своей трёхкомнатной квартиры в центре. Увидела Ольгу — лицо вытянулось.
— А ты что здесь делаешь?
— Приехала поговорить, — спокойно ответила Ольга.
Они сели за стол на кухне. Людмила Петровна налила чай, придвинула вазочку с печеньем. Молчала, выжидала. Ольга сделала глоток, поставила чашку.
— Людмила Петровна, давайте честно. Что вас не устраивает во мне?
Свекровь едва не подавилась.
— Что?
— Я серьёзно. Скажите прямо.
Людмила Петровна посмотрела на сына. Тот уткнулся в телефон. Она вздохнула, откинулась на спинку стула.
— Ты... не подходишь ему.
— Почему?
— Потому что ты слабая. Ты не можешь о нём позаботиться. Я вижу, как он устаёт, как ему тяжело. А ты только про себя думаешь.
Ольга усмехнулась. Горько так, без радости.
— Людмила Петровна, вашему сыну тридцать два года. Он работает менеджером, получает нормальную зарплату. Я готовлю, убираю, стираю, хожу на работу. Что ещё?
— Ты не уважаешь его!
— Не уважаю? Я молчала, когда вы выбросили мой обед. Я терпела ваши визиты без предупреждения. Я слушала, как вы при мне говорите, что я готовлю плохо, выгляжу не так, живу неправильно. И это я не уважаю?
Свекровь побагровела.
— Ты смеешь мне дерзить?!
— Нет. Я просто говорю правду.
Семён поднял голову от телефона.
— Оль, хватит, ладно?
— Нет, не хватит, — она повернулась к нему. — Семён, нам надо решить, как мы будем жить дальше. Или ты говоришь своей матери, что у нас своя семья, или...
— Или что?
— Или мне придётся уйти.
Повисла тяжёлая пауза. Людмила Петровна смотрела на сына выжидающе. Ольга — тоже. Семён метался взглядом между ними, как загнанный зверь.
— Мам, — наконец выдавил он. — Может, правда не надо так часто приезжать?
Ольга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не от радости — от горечи. Он выбрал золотую середину. Как всегда. Не её, не мать, а компромисс.
Людмила Петровна встала из-за стола.
— Значит, так. Выбрал эту... особу. Ладно. Живите, как хотите. Только потом не приходи, когда она тебя бросит.
Она ушла в комнату, хлопнув дверью. Семён сидел бледный, растерянный.
— Оль, ты довольна?
— Нет, — честно ответила она. — Совсем не довольна.
Прошёл месяц
Людмила Петровна действительно перестала приезжать без звонка. Звонила редко, коротко, сухо. Семён ходил к ней раз в неделю — один. Ольга не возражала. Дома стало спокойнее, но между ними легла какая-то прозрачная стена. Они жили рядом, но не вместе.
Однажды вечером Ольга сидела на кухне с ноутбуком, редактировала очередной текст. Семён вышел из комнаты, налил себе воды, встал рядом.
— Слушай, а почему ты не хочешь детей? — спросил он вдруг.
Она подняла глаза.
— Что?
— Ну, мы три года женаты, а ты всё... откладываешь.
Ольга закрыла ноутбук.
— Семён, ты правда хочешь знать?
— Да.
— Потому что я не хочу, чтобы наш ребёнок рос в доме, где отец не умеет говорить «нет» своей матери.
Он побледнел.
— То есть это из-за мамы?
— Из-за тебя. Из-за того, что ты не можешь защитить свою жену. Из-за того, что ты всегда выбираешь молчание.
— Я же... я пытался...
— Пытался? Семён, ты три года не замечал, как твоя мать унижает меня. Ты сидел и молчал, когда она выбрасывала мою еду. Ты до сих пор думаешь, что я виновата в конфликте.
Он опустил голову.
— Я не знаю, что делать.
— И это проблема, — тихо сказала Ольга. — Ты не знаешь. А я устала решать за двоих.
Она встала, взяла ноутбук и ушла в спальню. Легла на кровать, уставилась в потолок. Слёз не было. Только пустота и странное, почти физическое ощущение: что-то закончилось.
Через неделю Ольга нашла объявление о съёме однокомнатной квартиры недалеко от работы. Посмотрела — понравилось. Маленькая, но светлая, с окнами во двор. Внесла залог. Семёну не сказала. Пока.
А ещё через три дня пришла Людмила Петровна. Пришла сама, без звонка, но на этот раз не агрессивно. Тихо так вошла, сняла туфли в прихожей.
— Семён дома? — спросила она.
— Нет, на работе, — ответила Ольга.
Они прошли на кухню. Свекровь села за стол, сложила руки на коленях. Молчала. Ольга заварила чай, поставила чашки.
— Я подумала, — начала Людмила Петровна. — О том, что ты говорила. И знаешь... Может, ты права.
Ольга замерла с чашкой в руках.
— В чём?
— Я... слишком лезу в вашу жизнь. Я просто боюсь, что Семён пострадает. Он у меня один. Отец его бросил, когда ему пять было. Я одна тянула. И вот... привыкла всё контролировать.
Это было так неожиданно, что Ольга не нашла, что ответить. Людмила Петровна подняла глаза — они были влажными.
— Но я вижу, что делаю только хуже. Семён стал... отстранённым. Он больше не рассказывает мне ничего. И это... больно.
Ольга села напротив.
— Людмила Петровна, я не хочу вас лишить сына. Правда. Но я тоже хочу, чтобы нас уважали.
Свекровь кивнула.
— Я понимаю. И... извини. За тот обед. И за всё остальное.
Они сидели в тишине. Пили чай. И впервые за три года Ольга почувствовала: возможно, что-то может измениться. Может быть. Но это слабая, почти эфемерная надежда, которая держится на одном извинении и паре честных слов.
Когда Семён вернулся, увидел их на кухне, разговаривающих — не ругающихся, а именно разговаривающих — и застыл в дверях.
— Что здесь происходит?
— Жизнь, сынок, — ответила Людмила Петровна. — Просто жизнь.
Она встала, поцеловала его в щёку и ушла. Семён посмотрел на Ольгу вопросительно.
— О чём вы говорили?
— О будущем, — ответила она загадочно.
В ту ночь Ольга лежала без сна. Договор об аренде квартиры лежал в её сумке, подписанный. Она всё ещё собиралась уезжать. Потому что одного разговора мало. Потому что годы молчания не лечатся за один вечер. Но теперь внутри появилось что-то новое — не надежда, нет. Скорее, любопытство. Что будет дальше? Как они справятся? И справятся ли вообще?
Она повернулась на бок, посмотрела на спящего Семёна. Он дышал ровно, спокойно, как ребёнок. «Вырастешь ли ты когда-нибудь?» — подумала она. Ответа не было. Но вопрос остался висеть в воздухе, как невидимая метка на будущем, которое они ещё не написали.