Начало тут, часть 2, часть 3, часть 4
Кофе в чашке забурлил. Картины стали чётче. Теперь Василий различал то, что раньше скрывалось за пеленой мечтаний — тончайшие нити, серебристые, как паутина, тянулись от каждой фигуры: от Маши, от маленькой девочки... от него самого.
Все нити сходились в одной точке — в тёмном углу картины, где неясная тень постепенно обретала очертания.
Герман. Он стоял там с деревянной крестовиной в руках — той самой вагой кукольника, к которой крепились тысячи серебряных нитей. Скалился. Глаза горели торжеством.
Василий отшатнулся. Чашка качнулась в руках, кофе плеснул через край, обжигая пальцы. Он посмотрел на остатки. На поверхности жидкости отразилось его собственное лицо — измученное, постаревшее, с горящим безумием в глазах.
— Папа, здесь так хорошо... Останься с нами, — неожиданно услышал он тихий родной голос.
Он отвлёкся от кофе и обернулся. Маша смотрела на него пустым, но восхищённым взглядом, подобно застывшему манекену. Василий непроизвольно протянул к ней руку и неожиданно увидел поблёскивающие струнки. Они тянулись от его собственных пальцев к дочери — как нити паука, сотканные из родительского страха, контроля и удушающей любви. Девушка прикрыла веки и вновь вернулась в безмятежное состояние.
Герман опустил голову набок, и жёсткие линии его лица смягчились. Губы печально опустились в уголках. Брови сдвинулись к переносице — не гневно, а с выражением сочувствия, понимания чужой боли.
— Знаете, что самое забавное? — голос обволакивал. Каждое слово он произносил медленно, тихо, заставляя Василия прислушиваться.
Герман по-дружески коснулся плеча.
— Каждый родитель, который угрожал разгромить кофейню, на самом деле приходил за прощением… И правом остаться в добрых воспоминаниях своего ребёнка, — в его глазах мелькнуло что-то человеческое — усталость, печаль, будто он сам когда-то стоял на месте своего гостя и знал эту боль изнутри.
Василий вновь перевёл внимание с ладоней на черноту недопитого кофе. Из неё поднимались видения — одно за другим: её первые шаги, её смех, её слёзы — все мгновения, которые он так бережно хранил, которыми опутывал дочь, укрывая в коконе своей любви.
Все эти мгновения вдруг предстали в ином свете. Каждое «нельзя», каждое «где ты была», каждое «он тебе не пара» — тысячи невидимых нитей, которыми всю жизнь опутывал дочь.
Горло сдавило от осознания: она не случайно попала в кофейню. Она сбежала от его собственных сетей — из кокона «заботы», который давно стал тюрьмой. Ей было проще раствориться в дурмане чужих грёз, чем задыхаться в паутине отцовского контроля.
Если бы не его вечные запреты и советы, у Маши давно была бы своя семья, свой дом, свои дети. Вместо этого она сидела за столиком и потягивала отраву, которая заменила ей настоящую жизнь.
Руки задрожали. Чашка заходила в пальцах.
— Последний шанс, — прошептал Герман. — Что вы выберете, Василий Андреевич? Отпустить или... раствориться вместе с ними?
Из чашки тянулся сладкий аромат, разливающийся в душе чувством прощения. Мужчина встряхнул головой, желая сбросить наваждение.
— Что ты хочешь взамен её сво… свободы? — заикаясь выговорил он.
— Ваш драгоценный момент счастья и место за этой стойкой, — мягко произнёс бариста, склонив голову набок. — Мне нужен помощник. Вечность довольно... одинока, знаете ли.
— Я не понимаю.
— О, всё просто. Вы займёте моё место. Будете питаться счастливыми мгновениями, варить людям их мечты. А взамен Маша будет свободна от иллюзий и от вас. Правда, — Герман сделал паузу и обнажил ровные зубы. — Цена может оказаться выше, чем кажется. Поэтому, присоединиться к дочери было бы гуманней для вас обоих… Решать вам.
Василий посмотрел на Машу.
— Пусть она освободится от твоих чар.
Впервые за долгое время, мужчина произнёс свою мысль чётко, громко и с полной уверенностью. В чёрных глазах Германа мелькнуло что-то похожее на сожаление:
— Тогда выберите момент. Самый счастливый. И допейте всё.
Отец закрыл глаза. Один глоток до забвения. Один глоток до вечности.
— Момент её рождения, — произнёс Василий, позабыв о хроническом заикании.
— Прекрасный выбор, — в голосе Германа прозвучала странная нотка. — Такие моменты... они особенно питательны.
Василий поднял глаза:
— Питательны?
— О да, — Герман провёл рукой над чашкой, и кофе в ней засветился. — Видите ли, искренняя радость — редкий деликатес. А радость отцовства... — он прикрыл глаза, причмокивая губами, — это особый нектар, который продлевает моё существование. Жаль только — есть побочный эффект.
— Какой?
— Тот, кто занимает место за стойкой, должен помнить. Всё помнить. Иначе как собирать чужое счастье, не зная вкуса своего?
Василий, взявшись двумя пальцами за миниатюрную ручку, поднёс чашку к губам. Перед глазами он увидел крошечное личико новорождённой Маши — маленькое чудо, слёзы счастья на глазах жены...
Глоток.
Реальность перевернулась.
Герман растворился в воздухе, оставив после себя лишь эхо смеха и костюм на вешалке. Безупречно сидящий коричневый костюм.
А Василий Андреевич... нет, теперь просто Василий... Вася… Он почувствовал, как знания веков вливались в него, чтобы из сотен историй и тысячи судеб он мог приготовить идеальный рецепт. А бесконечная вереница несбывшихся желаний и украденных мгновений счастья начали ржавчиной безразличия разъедать его любящее сердце. Теперь каждый глоток чужой радости оставлял после себя пустоту — там, где когда-то билось живое сердце, теперь зияла прореха. Там поселился голод — вечный, ненасытный голод по чужому счастью.
IV. Свобода
Маша моргнула, и реальность обрушилась на неё лавиной. В висках пульсировала тупая боль, язык прилип к нёбу, а память заполнила странная пустота — вырванные из жизни недели… месяцы. Осталось лишь призрачное эхо ужаса. Руки дрожали, а во рту стоял приторный привкус чего-то химического. Сознание металось между провалами в памяти: обрывки чьих-то голосов, желание сбежать и ощущение эйфории в бесконечном покое.
Стыд когтями рвал изнутри, смешиваясь с тошнотворным чувством вины. Сколько глупостей она совершила за это время? Чем они ей выльются?
Кофейня расплывалась перед глазами туманным пятном. Пустой зал встретил её мёртвой тишиной. Знакомые стены, которые когда-то казались уютными, теперь давили на сознание, отталкивали. Воздух был пропитан горечью разочарования — запахом похмелья от несбывшихся желаний.
— Что... я тут? — смущение ударило кровью в лицо, слова царапали горло.
— Просто задремали за чашкой кофе, — бариста стоял за стойкой, высокий, безупречный, располагающий к доверию. — Бывает.
Маша попыталась сфокусировать взгляд на его лице, но черты ускользали, менялись, как узоры в калейдоскопе. На мгновение ей показалось, что она знает его, что должна вспомнить что-то важное...
Но момент прошёл.
Пошатываясь, девушка направилась к выходу. Каждый шаг отдавался глухой болью где-то в груди: казалось, что она оставляла здесь частичку себя. В витрине мелькнуло её отражение — бледное, растерянное, с пустыми глазами, в которых догорали остатки желанных видений.
Уже у самой двери она замерла. Обернулась.
Мужчина за стойкой с ленивой грацией протирал чашку. Маша отворила дверь. Колокольчики бодро звякнули на прощанье. Переступила порог.
Свежий воздух защекотал нос. Она сморщилась и с крепким чихом выплеснула остатки мучительного похмелья. Растерянно остановилась по среди тротуара, решая куда свернуть. Шагнула в сторону полосатой дорожки пешеходного перехода.
Внимательный взгляд баристы провожал её хрупкую фигуру. Она быстро отдалялась в противоположную сторону от родного дома…
А колокольчики продолжали доброжелательно позвякивать, впуская новых посетителей. За столиками застыли полупрозрачные тени: банкиры и учителя, студенты и компьютерные гении — люди, отдавшие свои лучшие мгновения в обмен на призрачное блаженство. И каждый глоток чужого счастья приятно обжигал горло, оставляя на языке послевкусие радости. В голове пульсировала разноголосица чужих восторгов — сладкая, дурманящая, сытная.
Их улыбки не угасали даже во сне, но каждая из них пронзала сердце, напоминая о том единственном смехе, который когда-то согревал его душу. О смехе дочери, сумевшей выбраться из пустоты золотых грёз.
Руки, обрамленные белыми манжетами, уверенно разливали новые порции дурманящего напитка. Лицо сохраняло идеальное выражение радушного хозяина, хотя внутри всё кричало, извивалось, молило о пощаде. Каждая искра чужой радости, которую Василий с жадностью поглощал, была подобна глотку крови для ненасытного вампира и одновременно угольком, прожигающем сердце.
«Прости, Маша, я лишь хотел освободить тебя! — беззвучно кричал он, наблюдая за очередным посетителем, который отдавал свои часы жизни и на глазах растворялся в мире иллюзий. — Прости...»
Внешне он оставался безупречным: высокий, элегантный, с неизменной полуулыбкой на молодом лице. Василий Андреевич умер, отдав свою ценность в последнем глотке человеческой жизни. Теперь он был очередной... бариста.
Новая группа посетителей требовала внимания. Он склонился в приветственном поклоне, чувствуя, как внутри всё сжимается в предвкушении новой порции чужого счастья. Он настроен был высосать всё до полного растворения каждой души.
— Чего желаете? — спрашивал он, обнажая зубы в улыбке. И его естество корчилось под оболочкой тела в агонии вечного голода.
Часы на стене отсчитывали бесконечность. Каждое движение стрелки отдавалось глухой болью — ещё один момент вечности, ещё один глоток чужого счастья. Всё правильно, всё по уговору. Разве не этого он хотел — спасти дочь любой ценой?
Однажды в отражении витрины проявился Герман, заглянувший проверить работу своего подмастерья.
— Люди всего боятся. И не замечают как становятся тем, против чего борются. Теперь ты это сам знаешь, — произнёс он с сожалением.
— Переступить через свои убеждения очень сложно.
— Именно поэтому вы, Василий Андреевич, сейчас здесь, — Герман ухмыльнулся, приподняв бровь. — Вы называли меня демоном… Однако я всего лишь отражение ваших собственных бесов.
Василий отставил в сторону протёртую чашку. В тишине кофейни было слышно только мерное тиканье часов — вечный звук, отсчитывающий мгновения его собственного проклятия. Каждый удар отдавался в пустоте, напоминая о цене, заплаченной за собственную одержимость: как легко превратиться в монстра, пытаясь защитить любимых от чудовищ. Как просто стать надзирателем, убеждая себя в крепкой любви. Теперь у него была целая вечность осознать это, наблюдая за другими отцами, приходящими со своим праведным гневом. Вечность, чтобы варить кофе с привкусом собственных кошмаров.
— Ты слишком долго варил напиток забвения для своей дочери, поэтому теперь сам растворяешься в его парах... — образ Германа стал светлее, прозрачнее.
Он растаял, уступая место отражению Василия. Молодого Васи — уже неотличимого от внешности Германа: ровная осанка, подтянутая фигура, открытое лицо с такой же бездной в глазах.
А рядом, так неожиданно, всего лишь на мгновение, проявилось счастливое лицо Маши — прекрасное, наполненное жизнью. С тем свечением свободы, которое он раньше ненавидел.
— Выбор сделан, — послышался проникновенный голос Германа. — Жаль. Маша так надеялась, что вы... присоединитесь.
V. Голод
С тех пор время потеряло всякий смысл. Дни слились в один бесконечный час стояния у стойки, где секунды тянулись, а годы мелькали отблесками в витрине. Существованиепревратилось в замкнутый круг. Утро, день, ночь — всё слилось в одну бесконечную смену у кофеварки.
В этот день колокольчики над дверью бились в радостном перезвоне. В кофейню вошла молодая пару с хохочущей девчушкой лет пяти. За стойкой неизменно встречал бариста — воплощение привлекательности и обаяния.
— Будьте добры, два кофе, какао и пирожные... — весело прощебетала девушка.
Василий привычно потянулся к турке, пронизывая гостей холодом проницательного взгляда. На секунду девушка прищурилась. Он застыл, чувствуя, как внутри всё переворачивается в предвкушении.
В голове зазвучал шёпот Германа: «Вечность прожорлива, потому что всегда голодна».
Всё его существо требовало их счастья, их эмоций, их души. Однако ошмётки сердца застучали нежностью воспоминаний, а совесть... то, что от неё осталось, напоминала о справедливости.
— Говорят, ваши напитки исполняют желания? — с оценивающим любопытством спросила гостья.
— Исполняют. Но знаете, — проговорил Василий, подмигивая девочке, — мало кто понимает истинную цену...
Малышка смотрела на него снизу вверх, и в её васильковых глазах плескалось то же любопытство, которое когда-то светилось во взгляде его Маши.
— Мы готовы платить. Наливайте, — ребро банковской карты постукивало о край столешницы.
Впервые чашка в руках баристы дрогнула и выскользнула на пол…
Он мог бы подать семье их мечты в виде ароматных напитков. А вместе с тем — высосать их счастье до капли. Высосать их самих.
Или... мог сказать «нет».
Нос защекотало. В уголке глаза навернулась слеза.
Он сглотнул.
Отвернулся.
Надо торопиться — ещё мгновение и проснётся голод, в настойчивости которого он вновь потеряет дочь.
Впереди ждал выбор.
Хотите познакомиться со мной ближе, заглянуть в будущее чуть вперёд и поднять настроение с самого утра - присоединяйтесь в мой ТГ-канал. Здесь я каждый день рассказываю о себе и стараюсь поднять настроение гороскопами, раскладами Таро с подборками юмористических роликов.