Чёрные глаза пронизали кофейную завесу. Герман вздохнул, сложив длинные пальцы домиком. Замер. Губы растянулись. Он не моргая, наблюдал за отдаляющимся человеком.
— Жаль, — вздохнул Герман, метнув взгляд в угол на ведро с тряпкой. — Вы не готовы. Пока.
Он зевнул, прикрыв рот кулаком. Достал из кармана часы. Следовало торопиться — совсем скоро проснётся город, в суете которого надо найти помощника.
Впереди ждала игра.
Василий остановился. Посмотрел назад. Из мрака непроницаемых витрин на него вновь блеснуло два алых всполоха. Он поёжился, отвернулся и устремился к дому. Вдруг она вернулась…
Ветер подгонял его вперёд вместе с сухими листьями.
Больше мужчина не оглядывался. Нужно было торопиться — совсем скоро проснётся город, в суете которого надо найти дочь.
Впереди ждала битва...
II. Игры разума
Кровать поглотила его целиком — в куртке, в ботинках, с запахом бензина и горечью отчаяния. Матрас прогнулся под весом, пружины скрипнули. Усталость накрыла тёплой волной. Веки слиплись. Сон утащил сознание в липкую тьму.
Там, в глубине перед глазами замелькали тени: беззубая ухмылка Германа растягивается резиновой маской, его длинные пальцы превращаются в паучьи лапы... Но неожиданно луч прорезался во тьме. И вот уже солнечный зайчик прыгал по волосам и веснушкам маленькой Маши. Слышен смех, звенящий колокольчиком, её маленькая ладошка греет отцовскую руку…
Мужчина дёрнулся, открыл глаза, затем подорвался и уселся на кровати. В голове гудело, а во рту стоял привкус кошмара — сладковатый и тошнотворный, точь-в-точь как аромат той проклятой кофейни. Он заморгал и потёр виски́. Очень хотелось отделаться от фантома своего перекошенного отражения в витрине, за которым горели красные глазницы. В ушах заезженной пластинкой повторялся грохот разбитой чашки.
Порыв спалить дотла это дьявольское место теперь казался смешным. Нет, огонь не поможет. Требовалось нечто другое. Что-то... равноценное творению демона.
А между тем за окном серый рассвет ещё только отвоёвывал город у ночи. Туман полз по улице, размывая огни фонарей, превращая дома — в размытые силуэты. Небо нависало, тяжёлое и влажное, готовое вот-вот разродиться дождём. И в этой предутренней мгле что-то изменилось: пугало, заставляло оглядываться вокруг.
Мужчина вздрогнул. Где-то в глубине бетонных недр города раздался петушиный крик — дикий, неуместный. Звук, которого не могло быть в этих каменных лабиринтах. И этот крик прозвучал не приветствием… Он казался предупреждением.
Воздух в комнате стал тяжелее, пропитавшись чужим присутствием. В углу, где обычно была только тень, что-то мелькнуло. Неясный силуэт в тёмном костюме.
— Не спится, Василий Андреевич? — голос прозвучал так тихо, что его можно было принять за остаточное впечатление дурного сна.
Мужчина обернулся. Угол был пуст.
От стены потянуло корицей и... Этот аромат вернул его в начало кошмара. В тот день, когда всё изменилось. Когда Маша кружилась по комнате, роняя сумку, стягивая пальто, и от неё пахло зёрнами кофе, ванилью и чем-то ещё — сладковатым, пьянящим…
Она исчезала постепенно. Сначала это был пустой стул за обедом, который сиротливо поджидал хозяйку, пока остывала тарелка с супом. А потом и семейный ужин, и завтрак стали монологом одинокого мужчины.
— Пап, мы классно посидели, — щебетала Маша, влетая в дом на крыльях воодушевления. — Мы были в кофейне... Там такая атмосфера! Прости, потерялась во времени.
Дальше — замолчал телефон…
Когда Маша всё же появлялась, отец с ужасом замечал перемены. Её кожа стала фарфоровой, под глазами залегли синие тени, но в самих глазах... В них горел такой огонь, что у Василия наворачивались слёзы. Она смотрела сквозь него, мимо него, куда-то в пространство, наполненное невидимыми чудесами.
Он тянулся к ней, пытался обнять, поговорить, но дочь снова и снова ускользала, оставляя за собой шлейф дурмана.
— Машенька, останься, — сипел он, хватая её за тонкие запястья. — Поужинаем вместе, как раньше...
Но она лишь таяла в дверном проёме, пританцовывая и не обращая внимания ни на мольбы, ни на угрозы, ни на отеческие наставления.
Её шаги по лестнице звучали всё тише, пока не исчезли совсем.
А теперь... теперь уже четвёртый день, как в доме витает лишь призрак её присутствия.
— Скучаете? — голос прозвучал над самым ухом. — Не нужно.
Василий вздрогнул. В ужасе, озираясь по сторонам, он встал с кровати. Никого.
— Все эти люди нашли то, что искали, — продолжил невидимый собеседник. — Как и ваша Маша.
В воздухе появились руки Германа. Потом лицо.
— Она счастлива. Разве вы не этого желали для дочери?
Мужчина схватился за стену. Голова закружилась. Ноги подкосились.
Границы комнаты стали размываться. Герман находился не только в кофейне. Он был везде, где есть боль, сомнения, отчаяние. Он охотился.
В носу защекотал знакомый аромат. Тот самый, от которого дрогнула рука с канистрой. Он расслоился: горчинка Машиных красок, вишнёвый пирог с её дня рождения… одеколон Артёма.
Третий слой, ударил воспоминанием. В тот вечер отец замер в дверях — в глазах ухажёра горел тот же огонь, который когда-то горел и у него самого. Именно это пугало. Незнакомец пришёл украсть не только дочь. Саму суть его прошлого счастья
Горечь снова поднялась к горлу. Рука непроизвольно сжались в кулак — он знал правду, но гнал её прочь, как назойливую муху. А видение тем временем плавно растворялось в цветастых обоях.
В соседней комнате резко зазвонил будильник. Пронзительный звук разорвал тишину. Мужчина метнул взгляд на закрытую дверь. Семь утра. Через час Маша всегда выходила на пробежку. Его маленькая дочка.
Край глаза уловил движение. Фотография спланировала на пол, как будто кто-то уронил её прямо над ним. Василий дрожащими руками поднял снимок.
Это был снимок тех дней, когда они были счастливы: она обнимала его за шею и сияла. Мужчина бережно провёл пальцем, очерчивая любимый контур лица. То счастливое лето было последним в их близости. Смех изменился — стал чужим, слишком беспечным в отражённом свете чьей-то любви. Его девочка смотрела теперь мимо него, сквозь него, всё дальше уплывая в какой-то свой, недоступный родителю мир.
— Мы были так счастливы вдвоём, — прошептал он. Слёзы навернулись на глаза. Голос дрогнул. — Разве моей любви недостаточно?
Он прижал фотографию к груди. Его сокровище, его единственная, маленькая девочка. Его. Только его.
Щёлкнул язычок замка детской комнаты. Дверь скрипнула и подалась вперёд.
— Вы просто боитесь остаться один, — с нежной издёвкой зазвучал голос Германа изнутри. — Но посмотрите правде в глаза — кто здесь настоящее чудовище?
По стенам заплясали тени — длинные корявые пальцы потянулись из углов комнаты.
— Вспомните…
Василий уже с трудом понимал, что происходило вокруг — фантазия это или Герман сводит его с ума. Только Тени жили. Костлявые пальцы устремились к нему из каждого угла, из-под мебели, из щелей между половицами, перекрывали выход в коридор. Комната превратилась в логово самого Сатаны — тысячи рук хватали воздух, тянулись, пытаясь ухватить его душу.
И вместе с этим ужасом в голове неожиданно всплыли и понеслись вереницей обрывки воспоминаний: как он «случайно» рассорил дочь с первым парнем, как «заботливо» отговорил от учёбы в другом городе, как «мудро» советовал не торопиться с замужеством...
— Но ведь это было всё ради её блага!
В глянцевой поверхности шкафа мелькнуло чужое лицо — измождённое, с провалами вместо глаз и оскаленными зубами. Оно ухмылялось.
Духота перекрывала дыхание. Стены пульсировали сердцем умирающего зверя. Пол под ногами качался. Потолок опускался.
— Каждый глоток счастья... — голос множился, эхом отражаясь от стен, — ...имеет свою цену.
Из стыков обоев сочилась тьма. Мебель оплывала, превращаясь в гротескные фигуры. Кресло-качалка стало троном из костей, а книги на полке — длинным рядом могильных плит.
— Помнишь детство? Что выбрал бы тогда: варенье или рыбий жир? — голос множился, эхом отражаясь от стен. — Дети всегда выбирают сладкое. А родители заставляют есть полезное. Не вкусное.
В воздухе замелькали образы: Маша в объятиях юноши, их счастливые лица, их будущие дети... И он — одинокий старик в пустом доме, считающий дни до смерти.
— Всю жизнь ты кормил её горькой правдой. А винишь меня, — Герман говорил из каждого предмета, из каждой тени. — Но я не заставляю. Я предлагаю. Она выбирает.
Тишина. Отражение в зеркале дрогнуло.
— А что выберете вы, Василий Андреевич? Сейчас? Её счастье или своё спокойствие?
Истерический хохот вырвался из горла: вой раненого зверя отразился от потолка и вернулся эхом. Мужчина схватился за голову. Зарычал, раскачиваясь из стороны в сторону.
Зеркало треснуло.
Кто он теперь — отец или одержимый?
Пальцы утонули в седых волосах. Кожа под ладонями горела.
Где заканчивается его любовь и начинается жажда обладания?
Тени начали сжиматься, отползать, блёкнуть. В зеркале шкафа собственное отражение расплывалось, множилось — то показывало заботливого отца, то ревнивого тирана, то нечто хищное с клыками и когтями.
Василий смотрел на себя со стороны: вечно хмурый отец, который не может смириться с тем, что его девочка выросла. Который видит в каждом ухажёре угрозу, даже если... даже если её действительно любят.
И тут же ревностная мысль вновь кольнула: «А если — нет? А если кто-то из них её обидит?»
Дверь в детскую с силой распахнулась, призывая войти.
Пустая комната Маши встретила его застоявшейся тишиной и запахом увядших цветов на подоконнике. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь задёрнутые занавески, высветляли танцующие пылинки — единственное движение в этом застывшем мире.
Он шагнул за порог — и мир сошёл с ума...
🔥 «Ния. В отражении времени» со скидкой 10% Оставляй отзывы! Помоги в продвижении!
Связь со мной тут - Заходи в ТГ-канал
Продолжение рассказа "Дурман для демона" - читайте тут