— Закрой рот, Галина Викторовна, и не позорься! — Лиза швырнула сумку на стол так, что посуда звякнула. — Надоела уже со своими претензиями!
Свекровь замерла у окна, вцепившись в подоконник. Женщина за шестьдесят, в застиранной кофте, с крашеными волосами, собранными в жидкий пучок. Когда-то красивая, сейчас она напоминала выцветшую фотографию — контуры есть, а красок не осталось.
— Это мой сын, — голос Галины Викторовны дрожал. — Я его родила, я его вырастила...
— Ну и что? — Лиза сбросила туфли, прошла на кухню. Включила чайник. Движения резкие, нервные. — Родила — молодец. Теперь сиди тихо и радуйся, что крышу над головой имеешь.
Сергей стоял в дверях спальни — высокий, сутулый мужчина сорока двух лет, в мятой рубашке навыпуск. Глаза усталые, под ними мешки. Он работал программистом в какой-то конторе на Павелецкой, каждый день толкался в метро, возвращался поздно, ел молча и уходил к себе смотреть сериалы. Жизнь его была серой, как московское ноябрьское небо.
— Лиз, ну зачем ты так... — начал он.
— Заткнись, Серёжа. — Жена даже не обернулась. — Мать твоя опять за своё. Квартира, видите ли, должна достаться ей.
— Я не говорила про квартиру! — Галина Викторовна шагнула вперёд, лицо покраснело. — Я про дачу! Это же моя дача, мы с твоим отцом её строили, там каждый гвоздь...
— Дача уже не твоя. — Лиза достала чашку, бросила туда пакетик чая. — Сергей переоформил её на себя два года назад. Помнишь? Когда ты в больнице лежала с давлением. Подписала бумаги сама.
В комнате стало душно. Сергей опустил голову, будто хотел провалиться сквозь пол. Галина Викторовна покачнулась.
— Я... я думала, это для налоговой...
— Ну вот, думала. — Лиза залила кипятком чай, помешала ложкой. — А теперь дача наша. И продадим мы её, когда захотим.
— Не отдам! — Голос свекрови сорвался на крик. — Это моё! Там я с Колей жила, там мои розы, мои яблони! Вы не имеете права!
Лиза повернулась, оперлась о столешницу. Красивая женщина тридцати семи лет, ухоженная, со светлыми волосами до плеч. Маникюр, дорогие серьги. Она работала администратором в стоматологической клинике на Новом Арбате, привыкла к порядку, к контролю.
— Имеем. Документы у нас. И дача нужна нам для продажи. Мы хотим взять ипотеку на новую квартиру, побольше. Жить здесь, в этой двушке на Войковской, с твоей матерью под боком — спасибо, наелись.
Сергей молчал. Он всегда молчал. Ещё в детстве научился — мать кричала, отец пил, и единственный способ выжить был не высовываться.
— Сереженька... — Галина Викторовна протянула к сыну руки. — Скажи ей. Ты же понимаешь, эта дача — это всё, что у меня осталось от твоего отца...
— Отец твой умер восемь лет назад, — отрезала Лиза. — Пора уже и отпустить. Жизнь продолжается.
Она взяла чашку, прошла в комнату, хлопнула дверью. Галина Викторовна опустилась на стул, закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
Сергей подошёл, неловко коснулся её плеча.
— Мам, ну не плачь...
— Уйди. — Она не подняла головы. — Уйди от меня. Ты предатель.
Он отступил, вернулся в спальню. Лёг на кровать, уставился в потолок. На душе было пакостно, словно он опять, как в детстве, напроказничал и теперь ждёт наказания. Только наказывать было некому.
Утром Лиза уехала на работу рано, не позавтракав. Сергей сидел на кухне, пил растворимый кофе. Галина Викторовна вышла из своей комнаты — маленькой, тесной каморки, где помещались только кровать да комод. Лицо опухшее, глаза красные.
— Я звонила Тане, — сказала она, не глядя на сына. — Она приедет сегодня.
— Тётя Таня? — Сергей поднял голову. — Зачем?
— Поговорить надо. — Галина Викторовна налила себе воды из фильтра, выпила залпом. — Не всё ещё потеряно.
— Мам, не начинай... — Он устало потёр лицо. — Документы подписаны. Что теперь...
— Есть способы. — Свекровь выпрямилась, и вдруг в ней проснулось что-то жёсткое, упрямое. — Я не просто так всю жизнь прожила. Кое-что знаю.
Сергей посмотрел на неё с тревогой. Он помнил эту интонацию. Помнил, как мать могла неделями молчать, а потом взять и устроить скандал на всю коммуналку. Или написать жалобу в райком. Или вызвать полицию соседям за шум. Галина Викторовна умела добиваться своего.
— Не натвори глупостей, — попросил он.
— Глупости уже натворены. — Она вышла из кухни.
Тётя Таня появилась часам к трём. Сергея уже не было — он уехал на работу, хотя пятница обычно была у него удалённым днём. Просто не хотел присутствовать при том, что будет дальше.
Татьяна Борисовна, сестра Галины Викторовны, была на три года младше, но выглядела моложе. Подтянутая, в модном пуховике, с хорошей стрижкой. Она работала бухгалтером в крупной компании, после развода жила одна в однушке на Беляево, путешествовала, ходила на йогу. Сёстры не были близки — разные характеры, разные судьбы.
— Ну, рассказывай, — Таня сняла куртку, присела на диван. — Что стряслось?
Галина Викторовна заварила чай, накрыла на стол. Достала печенье, конфеты. Говорила долго, сбивчиво, всхлипывая. Таня слушала молча, лицо каменное.
— И ты дала себя обмануть, — сказала она наконец. — Подписала бумаги, не читая.
— Я думала...
— Ты всегда думала неправильно. — Таня вздохнула, потёрла переносицу. — Господи, Галя, ну сколько можно. Всю жизнь ты давала всем садиться себе на шею. Коле давала, Серёже давала, теперь этой... как её... Лизе.
— Что мне теперь делать?
— Бороться. — Таня посмотрела на неё жёстко. — Или смириться. Третьего не дано.
— Я не могу смириться. — Галина Викторовна сжала кулаки на коленях. — Это моя дача. Моя!
— Юридически — уже нет.
— Но есть же способы... — Свекровь наклонилась ближе, голос упал до шёпота. — Говорят, можно доказать, что меня ввели в заблуждение. Что я была не в себе. У меня же давление, справки есть...
Таня задумалась.
— Можно попробовать. Но это суд, время, деньги. Ты готова?
— Готова на всё.
— Тогда нужен адвокат. Знаю одного, хороший специалист. Правда, дорого берёт...
— Я продам серьги. — Галина Викторовна тут же подскочила, метнулась в свою комнату. Вернулась, держа в руках потёртую шкатулку. — Вот, бриллиантовые. Мне Коля на двадцать пять лет свадьбы дарил.
Таня взяла серьги, посмотрела на свет.
— Старый советский гранат, не бриллианты. Но продать можно. Тысяч тридцать дадут, не больше.
— Хоть что-то. — В глазах Галины Викторовны мелькнула надежда. — Значит, есть шанс?
— Небольшой. — Таня спрятала серьги в ладони, посмотрела на сестру серьёзно. — И учти: Сергей будет против. Лиза тем более. Ты готова воевать с ними?
— Готова. — Голос звучал твёрдо.
— Ну что ж. — Таня поднялась, застегнула куртку. — Тогда завтра встретимся с адвокатом. Я позвоню, договорюсь. А тебе нужно собрать все документы на дачу, какие есть. Старые, новые — всё.
Галина Викторовна закивала, глаза заблестели.
— Спасибо, Танюш. Ты одна у меня осталась.
— Рано благодаришь. — Таня пошла к двери. — Война только начинается.
Когда она ушла, свекровь осталась сидеть на диване, сжимая шкатулку. На столе остывал недопитый чай. За окном смеркалось, город зажигал огни. Москва шумела, жила своей бесконечной жизнью, а здесь, в этой двушке на Войковской, зрело что-то тёмное, опасное.
Лиза вернулась в девятом часу. Усталая, злая — день выдался тяжёлый. Сняла в прихожей сапоги, прошла на кухню. Галина Викторовна сидела там, прямая, с каменным лицом.
— Чего сидишь? — бросила Лиза, открывая холодильник.
— Жду.
— Чего ждёшь?
— Разговора.
Лиза достала йогурт, развернулась.
— Слушаю.
— Я хочу, чтобы ты вернула мне дачу. — Голос Галины Викторовны был ровным, холодным. — Иначе будет плохо.
Лиза расхохоталась.
— Ты мне угрожаешь? Серьёзно?
— Я не угрожаю. Я предупреждаю. — Свекровь поднялась, выпрямилась. Она была ниже Лизы, старше, слабее, но в эту минуту казалась сильной. — У меня есть адвокат. Мы подадим в суд. Докажем, что меня обманули.
— Ничего ты не докажешь. — Лиза отставила йогурт, скрестила руки на груди. — Ты подписала бумаги добровольно. Свидетели были.
— Я была больна. Под давлением. Это можно доказать.
— Попробуй. — Лиза шагнула ближе. — И знаешь, что будет? Я Серёжу заставлю выбрать. Или ты, или я. Как думаешь, кого он выберет?
Галина Викторовна побледнела, но не отступила.
— Ты не имеешь права...
— Имею. — Голос Лизы стал тихим, почти ласковым. — Я его жена. А ты — старая женщина, которой некуда идти. Так что давай без глупостей, Галина Викторовна. Дача наша. Смирись.
Она взяла йогурт, вышла из кухни. Галина Викторовна осталась стоять посреди комнаты. Руки тряслись. Внутри всё клокотало — ярость, бессилие, страх.
Но теперь она знала точно: отступать некуда.
В субботу утром Сергей проснулся от грохота. Вскочил с кровати, выбежал в коридор. Галина Викторовна стояла у шкафа, вытаскивала из него коробки, сумки, швыряла на пол.
— Мам, что ты делаешь?
— Ищу документы. — Она не оборачивалась, копалась дальше. — Были же тут старые бумаги на дачу...
— Галина Викторовна, прекрати немедленно! — Лиза вылетела из спальни, в халате, взъерошенная. — Ты с ума сошла?!
— Не твоё дело!
— Ещё как моё! — Лиза схватила её за плечо, развернула к себе. — Ты устроила тут бардак! Убери всё обратно!
— Не трогай меня! — Галина Викторовна оттолкнула её.
Лиза пошатнулась, ударилась спиной о дверной косяк. Лицо исказилось от злости. Она кинулась вперёд, схватила свекровь за руку, дёрнула.
— Сергей! — заорала она. — Уйми свою мать, пока я не вызвала полицию!
— Лиз, мам, прекратите! — Сергей бросился между ними, развёл в стороны. Обе женщины дышали тяжело, смотрели друг на друга с ненавистью.
— Я ухожу, — выдавила Галина Викторовна. — К Тане. Пусть она хоть что делает, но здесь я больше не останусь.
— Иди. — Лиза выпрямилась, одёрнула халат. — И ключи оставь.
— Лиз!
— Что — Лиз? — Она повернулась к мужу. — Достала уже твоя мамаша! Хватит! Пусть идёт, куда хочет!
Галина Викторовна молча прошла в свою комнату, начала собирать вещи. Сергей стоял в коридоре, не зная, что делать. Лиза вернулась в спальню, хлопнула дверью.
Через полчаса свекровь вышла с сумкой. Молча прошла мимо сына к двери. Остановилась на пороге.
— Запомни этот день, Серёжа, — сказала она тихо. — Запомни, как ты дал своей жене выгнать родную мать.
Дверь закрылась.
Сергей остался один в пустой квартире. Лиза ушла в ванную, шумела там водой. За окном шёл снег — первый в этом ноябре, мокрый, серый.
И он вдруг понял: что-то только что окончательно сломалось. Не дача, не документы. Что-то другое, важное. Что-то, что уже не склеить.
На следующей неделе пришла повестка. Галина Викторовна подала иск в суд — о признании сделки недействительной, о возвращении дачи в её собственность. Основания: введение в заблуждение, тяжёлое состояние здоровья на момент подписания, отсутствие понимания последствий.
Лиза прочитала бумаги и побелела.
— Да пошли вы куда подальше, не отдам вам наследство! — заорала она в трубку, когда Галина Викторовна позвонила попытаться ещё раз договориться. — Лучше сидите и молчите в своей конуре!
И швырнула телефон на диван.
Сергей молча собрал документы — повестку, копии бумаг на дачу, старые фотографии, которые Галина Викторовна приложила к иску как доказательство того, что это её дом, её жизнь. На снимках — молодые родители у крыльца, он сам мальчишкой с удочкой, мать в огороде среди помидоров.
— Придётся адвоката нанимать, — сказала Лиза, расхаживая по комнате. — Дорого влетит, но что делать. Думаешь, у твоей матери денег хватит на суд? Небось Танька помогает, эта святоша.
Он не ответил. Смотрел на фотографию: мать в цветастом платье, отец в майке, оба молодые, счастливые. Было это лет тридцать назад. Тогда дача казалась раем — речка неподалёку, лес, грядки. Счастье было простым.
— Серёж, ты меня слышишь?
— Слышу.
— И что будешь делать?
Он поднял голову, посмотрел на жену. Красивая, ухоженная, уверенная. Она всегда была уверенной. Когда они познакомились на корпоративе восемь лет назад, она поразила его именно этим — знала, чего хочет, шла к цели. Он тогда подумал: вот она, опора, защита. Женщина, которая всё решит.
И она решала. Все эти годы.
— Не знаю, — сказал он тихо.
— Как это не знаешь?! — Лиза остановилась перед ним. — Мы в одной лодке! Это наша дача, наши деньги! Твоя мать хочет нас обобрать!
— Это её дача, — вырвалось у него. — Всегда была её.
Повисла тишина. Лиза смотрела на него так, будто увидела впервые.
— Ты... ты на её стороне?
— Я ни на чьей стороне. — Сергей встал, отошёл к окну. — Я просто устал.
— От чего устал? От того, что я пытаюсь нам обеспечить нормальную жизнь?
— От того, что ты пытаешься всех обеспечить за счёт других. — Он повернулся к ней. — Мы же не просили маму отдать дачу. Ты попросила. Ты устроила так, чтобы она подписала бумаги, когда была слабая, больная. Я тогда молчал, потому что... потому что всегда молчу. Но это неправильно, Лиз.
Лицо жены исказилось.
— Значит, я виновата? Я, которая вкалывает на двух работах, чтобы нам хватало? Я, которая терпела твою мать все эти годы?
— Ты её не терпела. Ты её выживала. — Голос Сергея был спокойным, усталым. — С первого дня. Помнишь, как сказала ей после свадьбы, что она слишком много места занимает в квартире? Как предложила ей переехать в дом престарелых?
— Я хотела как лучше...
— Ты хотела, чтобы её не было. — Он взял куртку с вешалки. — И добилась своего.
— Куда ты?
— К маме. Извиниться.
— Если уйдёшь — не возвращайся! — Лиза бросилась к двери, загородила проход. — Слышишь?! Выберешь её — я подам на развод!
Сергей посмотрел на жену долгим взглядом. И вдруг понял, что не боится. Впервые за много лет — совсем не боится.
— Хорошо, — сказал он. — Подавай.
И вышел.
Галина Викторовна открыла дверь Таниной квартиры в халате, с заплаканными глазами. Увидела сына — застыла.
— Мам... — Он шагнул внутрь, неловко обнял её. — Прости. Прости меня.
Она всхлипнула, уткнулась ему в плечо. Они стояли так долго — мать и сын, как когда-то, когда он был маленьким и прибегал к ней после ссоры с мальчишками во дворе.
— Я заберу иск, — проговорил Сергей, гладя её по голове. — Верну дачу на твоё имя. Как надо было сделать сразу.
— Серёж... а Лиза?
— Лиза подаст на развод. Ну и ладно. — Он отстранился, посмотрел на мать. — Мне сорок два года. Половина жизни прожита в страхе. Надоело, мам.
Галина Викторовна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сын. Её Серёженька. Впервые за все годы он сам принял решение. Сам сделал выбор.
— Танюша! — позвала она. — Иди сюда!
Тётя Таня вышла из комнаты, удивлённо посмотрела на племянника.
— Что случилось?
— Чай будем пить, — сказала Галина Викторовна, и впервые за много дней улыбнулась. — Семьёй.
Суд отложили. Сергей сам явился к адвокату Лизы, объяснил, что хочет мирно решить вопрос — переоформить дачу обратно на мать. Адвокат пожал плечами: клиент платит, клиент решает.
Лиза приняла это молча. Даже не скандалила. Собрала вещи, съехала к подруге. Развод оформили быстро — без детей, без общего имущества, разъехались легко. Она осталась в съёмной квартире на Тверской, он — в той же двушке на Войковской, только теперь с матерью.
Но Галина Викторовна продержалась у сына ровно месяц. Потом собрала сумку.
— Куда ты? — удивился Сергей.
— На дачу. — Мать застёгивала куртку, движения быстрые, решительные. — Хватит в городе куковать. Проведу там зиму. Танюша будет приезжать по выходным, продукты привозить.
— Мам, там же холодно, печку топить надо...
— Я всю жизнь печки топила. — Она взяла сумку. — А ты, Серёжа... ты живи. Наконец-то живи сам.
Он проводил её до автобуса. Обнял на прощание. Смотрел, как автобус уезжает, и чувствовал странное спокойствие. Пустоту. Не плохую — светлую.
Весной Сергей поехал на дачу навестить мать. Электричка тряслась, за окном плыли перелески, деревеньки, старые станции. Он вышел на знакомой остановке, пошёл знакомой дорогой — мимо магазина, мимо церкви, по просёлку.
Дача встретила его запахом костра и свежевскопанной земли. Галина Викторовна копалась в огороде, в старых штанах и свитере. Лицо загорелое, здоровое. Увидела сына — помахала рукой.
— Пришёл! Вовремя! Сейчас окрошку будем есть!
Они сидели на веранде, ели окрошку из бадьи, запивали квасом. Мать рассказывала про соседей, про новые саженцы, про то, как по ночам волки воют в лесу.
— Страшно тебе не было? — спросил Сергей.
— А чего бояться? — Она улыбнулась. — Здесь мой дом. Мои розы цветут, яблони скоро зацветут. Это моё место на земле, Серёжа. И я его отстояла.
Он кивнул. Допил квас. Посмотрел на участок — аккуратные грядки, побеленные деревья, свежевыкрашенный забор. Мать работала всю зиму, всю весну. Вернула даче жизнь.
— Мам, а как же Лиза... ты не злишься на неё?
Галина Викторовна задумалась, потёрла переносицу.
— Знаешь, злилась. Долго. А потом поняла — она меня научила. Научила не сдаваться. Не молчать. Может, если бы не она, я бы так и просидела в углу до конца дней, никому не нужная. А тут пришлось встать, бороться. И выяснилось — я ещё не всё потеряла. Ещё могу. — Она посмотрела на сына внимательно. — А ты? Как ты?
Сергей пожал плечами.
— Живу. Работаю. Иногда с коллегами в бар хожу. Думаю, может, на курсы какие пойти. Английский подтянуть.
— Это хорошо. — Мать кивнула. — Правильно.
Они сидели молча, слушали птиц, шелест листвы. Солнце садилось за лес, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Где-то в деревне лаяла собака.
— Останешься на ночь? — спросила Галина Викторовна.
— Останусь.
Она улыбнулась, встала, начала собирать посуду.
Сергей сидел на веранде, смотрел на закат. Думал о жизни, о выборах, о том, что страх — это цепи, которые мы сами на себя надеваем. И о том, что иногда нужна война, чтобы понять, за что стоит воевать.
А в городе, на Тверской, Лиза сидела в кафе с новым знакомым — красивым мужчиной лет пятидесяти, владельцем сети аптек. Они говорили о недвижимости, об инвестициях, о перспективах. Лиза улыбалась, строила планы. Она всегда умела строить планы.
И где-то на Беляево тётя Таня поливала цветы на балконе, думала о сестре. О том, как иногда люди находят себя в самых странных местах. Галина всю жизнь была серой мышью — а в шестьдесят три вдруг стала львицей. Жизнь — странная штука.
Прошло три года
Сергей приехал на дачу в июле с девушкой — тихой, скромной учительницей математики по имени Полина. Познакомились на курсах английского, подружились, влюбились. Без драм, без скандалов. Просто и тепло.
Галина Викторовна встретила их пирогами. Полина помогала ей на кухне, смеялись о чём-то. Сергей сидел в саду, смотрел на яблони, думал о том, как всё переменилось.
Вечером они втроём пили чай на веранде. Галина Викторовна рассказывала про огород, показывала фотографии урожая в телефоне — освоила гаджеты, вела теперь блог про дачную жизнь, у неё было три тысячи подписчиков.
— Мам, ты звезда интернета, — шутил Сергей.
— Ну что ты, — махала рукой мать, но было видно — довольна.
Когда Полина ушла спать, Сергей остался с матерью на веранде. Смотрели на звёзды.
— Ты счастлив? — спросила Галина Викторовна тихо.
— Да, — ответил он просто. — Впервые за много лет — да.
— И я. — Она взяла его руку, сжала. — Странно, правда? Надо было потерять всё, чтобы найти себя.
— Не всё ты потеряла. Дачу отстояла.
— Не про дачу речь. — Галина Викторовна посмотрела на сына. — Я про достоинство. Про то, что я — человек. Не тень, не приложение к кому-то. Человек.
Сергей кивнул. Понимал.
Они сидели, держась за руки, и слушали ночь — сверчков, шелест листвы, далёкий шум электрички. Жизнь шла дальше. Новая, другая. Их собственная.
А где-то в городе Лиза выходила замуж за того самого мужчину из кафе. Белое платье, ресторан, гости. Она стояла перед зеркалом, поправляла фату и думала о том, что всё правильно. Всё идёт по плану. Новая квартира, новая жизнь, новый статус.
Только почему-то внутри было пусто.
Но она отогнала эту мысль. Улыбнулась своему отражению. Пошла к гостям.
Ещё через год Галина Викторовна продала дачу. Просто так, внезапно. Позвонила Сергею, сказала коротко:
— Я её продала.
Он опешил.
— Как... зачем?!
— Потому что поняла: держусь за прошлое. — В голосе матери была усталость, но и что-то новое — освобождение. — Твой отец умер давно. Воспоминания — это хорошо, но жить надо сегодня. Я продала дачу, купила квартиру в Сочи. Маленькую, но у моря. Хочу там зимовать. Таня обещала приезжать. Ты с Полиной тоже приедете?
Сергей молчал. Потом засмеялся — впервые за много лет просто, легко, от души.
— Конечно приедем, мам. Обязательно приедем.
И это было правдой.