— Ты думала, что я мамой тебе стану, наивная? Ошибаешься, будешь теперь молчать и пахать на меня!
Слова эти Зоя запомнила навсегда. Они врезались в память, как нож в масло — легко, глубоко, необратимо. Стояла она тогда посреди чужой кухни, в этой городской квартире на восьмом этаже, где все казалось таким правильным и красивым: белый гарнитур, блестящая вытяжка, холодильник с электронным табло. А свекровь — Евдокия Петровна — сидела за столом, попивала кофе из тонкой чашечки и смотрела на нее так, будто Зоя была не человеком, а мебелью. Причем старой, ненужной.
Началось все за полгода до этого. Зоя жила в деревне Кулаково, помогала родителям по хозяйству, мечтала о чем-то большем, но не слишком верила, что мечты сбываются. Потом в деревню приехал Антон — городской парень, по работе. Инженер какой-то, приезжал газопровод проверять. Высокий, в аккуратной куртке, с телефоном последней модели. Познакомились на автобусной остановке, разговорились. Он провожал ее до дома три вечера подряд. Говорил, что таких, как она, в городе не встретишь — простых, добрых, настоящих.
Зоя поверила. Как не поверить, когда человек смотрит в глаза и обещает заботу? Через месяц он сделал предложение, еще через два сыграли скромную свадьбу. Родители Зои плакали от счастья — дочка в городе устроится, жить будет по-человечески. А она собрала свои нехитрые вещи в старый чемодан и поехала за мужем.
Квартира оказалась двухкомнатной, в спальном районе, рядом с торговым центром «Горизонт». Антон сразу предупредил: мама у него строгая, но справедливая. Мол, привыкнешь. Зоя кивнула — она была готова стараться. В первый же вечер Евдокия Петровна встретила ее на пороге с выражением лица, словно в дом занесли грязные сапоги.
— Ну что, деревенская... Посмотрим, на что ты годна.
Первую неделю Зоя пыталась понравиться. Готовила борщи, вытирала пыль, мыла полы дважды в день. Евдокия Петровна ходила следом с белой тряпочкой, проверяла углы и морщилась:
— У нас тут не хлев, между прочим. В городе чистоту любят.
Антон отмалчивался. Приходил с работы поздно, ужинал молча, утыкался в телефон. Зоя пыталась заговорить с ним, но он только кивал рассеянно. Свекровь же была неумолима — критиковала каждый шаг. То суп пересолен, то рубашка плохо выглажена, то в ванной недостаточно блестит кран.
Однажды утром Зоя решила сходить на рынок — купить свежих овощей, порадовать семью салатом. Оделась, взяла сумку. Евдокия Петровна перегородила дверь:
— Куда это ты собралась?
— На рынок, хотела...
— Без моего разрешения никуда не пойдешь! Ты теперь в моем доме живешь, понятно? Антон на работе, я за тебя отвечаю.
Зоя растерялась. Ей было двадцать три года, она никогда не просила разрешения даже у родителей. А тут — словно в клетку посадили. Вечером попыталась пожаловаться мужу. Антон отмахнулся:
— Мама просто переживает. Не обращай внимания.
Не обращать внимания становилось все труднее. Евдокия Петровна начала командовать открыто. Вставать велела в шесть утра, готовить ей завтрак, потом убирать квартиру, потом обед... К вечеру Зоя валилась с ног, а свекровь сидела перед телевизором, грызла семечки и комментировала сериалы. Иногда швыряла в Зоину сторону едкие замечания:
— Смотри, какая хозяйка в сериале — и красивая, и умная. А ты что? Тряпка тряпкой.
Зоя молчала. Внутри все сжималось, но она думала, что это временно. Что Антон одумается, заступится. Что свекровь смягчится. Наивная.
Перелом случился через четыре месяца. Зоя собралась к подруге из соседнего подъезда — познакомились случайно в магазине. Евдокия Петровна устроила скандал:
— Никуда ты не пойдешь! У тебя тут дел по горло! Думаешь, я тебя в город привезла, чтобы ты по подружкам шлялась?
— Это не вы меня привезли, а ваш сын! — сорвалась наконец Зоя.
Свекровь встала. Лицо ее побагровело. Она подошла вплотную, ткнула пальцем в грудь:
— Слушай меня, деревня! Мой сын на тебе из жалости женился, понятно? Пожалел, что ты там в грязи копаешься! А ты теперь должна за это расплачиваться! Работой, послушанием! Иначе — пошла вон, откуда пришла!
Зоя почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не треснуло, не согнулось — именно оборвалось, как старая веревка. Она посмотрела на Антона, который сидел на диване и делал вид, что читает газету.
— Антон... — тихо позвала она. — Ты это слышишь?
Он поднял глаза. На секунду в них мелькнуло что-то — неловкость, стыд? Но промолчал. Просто промолчал и снова уткнулся в газету.
— Вот видишь, — усмехнулась Евдокия Петровна. — Мой сын умный, он понимает, кто тут главный.
Той ночью Зоя не спала. Лежала рядом с мужем, который посапывал безмятежно, и думала. О деревне, о родителях, о том, как мама провожала ее и говорила: «Береги себя, доченька. Если что — мы всегда тут». Раньше эти слова казались просто прощанием. Теперь — спасательным кругом.
Утром, когда Евдокия Петровна ушла в поликлинику, а Антон — на работу, Зоя собрала свои вещи. Их оказалось совсем немного — тот же чемодан, что привезла. Написала на листочке: «Прости. Не могу больше». Оставила записку на кухонном столе и вышла из квартиры.
Автобус до Кулаково шел три часа. Зоя смотрела в окно — город сменялся пригородом, пригород — полями, поля — лесом. С каждым километром на душе становилось легче. Она не плакала. Слезы высохли еще ночью. Теперь осталось только облегчение — как будто сбросила с плеч мешок с камнями.
Родители встретили молча. Мама обняла, отец кивнул. Вопросов не задавали — все и так было ясно по ее лицу. Зоя поселилась в своей старой комнате, где пахло детством и свободой. Стала помогать по хозяйству, ходить на речку, дышать полной грудью.
Антон позвонил через неделю. Голос был растерянный:
— Зоя... Ты чего? Мама волнуется...
— Мама волнуется? — переспросила она. — А ты?
Тишина.
— Ты же понимаешь, она просто... ну, характер у нее такой. Привыкла командовать. Надо было потерпеть.
— Терпеть унижения?
— Какие унижения! — вспылил он. — Она просто хотела, чтобы ты нормально вела хозяйство!
— Антон, — устало сказала Зоя. — Я не служанка. Я твоя жена. Была.
— Зоя, не дури! Возвращайся!
— Нет.
Больше он не звонил. Прошел месяц, второй. Зоя устроилась продавцом в местный магазин, жила тихо и спокойно. Иногда вспоминала тот белый кухонный гарнитур, холодильник с табло, но без сожаления. Красивые вещи не стоят искалеченной души.
А потом пришла весть: Евдокия Петровна умерла. Инфаркт, внезапно. Зое стало не то чтобы жалко — скорее странно. Та женщина, которая еще недавно казалась всесильной, исчезла в один миг. И что осталось? Пустая квартира, одинокий сын.
Антон приехал через два дня после похорон. Постучал в калитку поздним вечером. Зоя вышла на крыльцо. Он стоял под фонарем — осунувшийся, постаревший.
— Можно... поговорить?
Она кивнула. Они сели на лавку у дома. Антон молчал долго, потом заговорил:
— Мне одному тяжело. Квартира пустая. Даже не думал, что так будет. Может... вернешься?
Зоя посмотрела на него. Когда-то этот человек казался ей спасением. Теперь — чужим.
— Нет, Антон.
— Но почему? Мамы больше нет, никто не будет...
— Дело не в твоей маме, — тихо сказала она. — Дело в тебе. Ты молчал, когда надо было заступиться. Ты выбрал ее, а не меня. А теперь просто остался один и испугался.
— Я любил тебя...
— Любил, — кивнула Зоя. — Но недостаточно.
Он сидел еще минут десять, потом встал и ушел. Зоя проводила его взглядом — ссутуленная фигура растворилась в темноте. И снова — никаких слез. Только покой. Тот самый покой, который не купишь ни за какие городские удобства.
Она вернулась в дом. Мама сидела на кухне, грела молоко.
— Уехал? — спросила негромко.
— Уехал.
— Правильно сделала, дочка.
Зоя села рядом, обняла мать за плечи. За окном шумел ветер в тополях, где-то лаяла собака, пахло скошенной травой и домом. Настоящим домом, где ее любили просто так — не за уборку, не за послушание. А просто потому, что она есть.
Свобода оказалась дороже белого кухонного гарнитура. И эту цену Зоя готова была платить всю жизнь.