— Я не собираюсь покупать квартиру твоему сыну! Хватит ему дома сидеть, лентяю! Пусть идёт и пашет!
Ключи упали на пол с таким звуком, будто кто-то выстрелил. Ирина стояла в прихожей, ещё не сняв пальто, и уже кричала. Голос у неё был хриплый от ноябрьской сырости и злости, которая копилась весь день. А может, весь месяц. Может, год.
Григорий даже не обернулся. Сидел на кухне, разглядывал что-то в телефоне, чай перед ним давно остыл — на поверхности плавала радужная плёнка. Он услышал, конечно. Просто делал вид, что нет. Так он всегда делал, когда она начинала. Отключался. Уходил в себя, как улитка в раковину.
— Ты меня слышишь вообще? — Ирина ворвалась на кухню, сумка с продуктами ещё болталась на плече. — Или опять прикидываешься глухим?
Григорий медленно поднял глаза. У него было усталое лицо человека, который давно перестал что-то доказывать. Морщины залегли глубоко, от носа к подбородку, седина пробилась неровными прядями на висках.
— Ты с работы? — спросил он тихо.
— А где мне ещё быть? В спа-салоне? — Она швырнула сумку на стол, оттуда выкатились яблоки, одно упало и покатилось к его ногам. — Я с шести утра на ногах, понимаешь? Пока твой Славка до обеда дрыхнет!
Славка. Тридцать два года, незаконченное высшее, три месяца как без работы. Живёт в их двушке в маленькой комнате, которая когда-то была детской, а теперь превратилась в берлогу с задёрнутыми шторами и запахом несвежего белья.
— Он резюме рассылает, — начал было Григорий.
— Резюме! — Ирина рассмеялась — коротко, зло. — Да он на собеседования не ходит! Я вчера его приятеля встретила возле метро, Костю. Говорит, Слава вообще телефон не берёт, в игры режется сутками!
Она стянула пальто, бросила на стул. Под пальто была синяя медицинская форма — она работала медсестрой в поликлинике на Сокольниках, двенадцатичасовые смены, злые пациенты, вечная беготня по этажам. Ноги гудели так, что хотелось просто лечь и не вставать. Но дома её ждала эта картина: муж уткнулся в телефон, сын за стеной играет в свои игры, а на кухне гора немытой посуды.
— Поговори с ним, — попросил Григорий. — Может, ему помощь нужна... психолог какой-нибудь.
— Помощь? Психолог? — Ирина почувствовала, как внутри всё сжалось в комок. — Тебе мало, что я вкалываю? Теперь ещё и на психологов деньги находить? Для твоего балбеса?
— Он мой сын, — тихо сказал Григорий.
— И мой тоже! — выкрикнула она. — Но я-то не сижу сложа руки! Я не предлагаю купить ему квартиру!
Вот оно. Главное. То, из-за чего она не могла уснуть последние недели.
Месяц назад Григорий получил наследство от тёти. Неожиданно. Старушка жила в Саратове, они виделись раз в пятилетку, и вдруг — завещание. Квартира однокомнатная на окраине, которую тут же продали за два с половиной миллиона. Деньги легли на счёт. И Григорий вдруг заговорил о том, что надо бы Славе помочь. Квартиру купить. Пусть съезжает, начинает жить отдельно, станет самостоятельным.
Ирина тогда молчала. Переваривала. А потом начала считать.
Считала ночами, лёжа в постели рядом с храпящим мужем. Считала в маршрутке по дороге на работу. Считала между пациентами, когда секунду выдавалось передохнуть.
Два с половиной миллиона. Это же можно дочери отдать! Олесе. Которая после развода живёт с двумя детьми в съёмной однушке на Текстильщиках, платит двадцать пять тысяч в месяц, а бывший муж алименты не платит уже полгода. Олеся работает бухгалтером, сидит над отчётами до полуночи, дети с бабушкой живут, с Ириной то есть. Каждые выходные. Потому что в садик не попали, очередь огромная.
— Ты о дочери подумал? — спросила Ирина, стараясь говорить спокойно. — Олеся двоих детей одна тянет.
— Олеся работает, — ответил Григорий, не поднимая глаз. — У неё всё нормально.
— Нормально?! — Ирина схватила чашку с остывшим чаем, хотела швырнуть, но передумала, просто поставила в раковину, резко. — Она в съёмной живёт! Детям нормальную жизнь обеспечить не может!
— Славе тридцать два, — сказал Григорий. — Ему пора отдельно жить.
— А Олесе двадцать восемь, и она уже два человека в мир произвела! И что? Она не твоя дочь, что ли?
Вот тут Григорий наконец отложил телефон. Посмотрел на жену долгим взглядом.
— Она не моя дочь, — произнёс он чётко. — Она твоя. От первого брака.
Тишина накрыла кухню, как одеяло. Тяжёлое, душное.
Ирина стояла у раковины и смотрела в окно. За окном горели огни соседних домов, хрущёвки в пять этажей, облезлые, серые. Двор с покосившимися качелями и разломанной лавочкой.
— Значит, так, — сказала она медленно, разворачиваясь. — Значит, ты теперь делишь детей на моих и твоих?
— Я не делю, — Григорий встал, прошёл к холодильнику, достал бутылку воды, отпил. — Я просто говорю, что Слава — мой сын. И я имею право ему помочь.
— На мои деньги тоже, между прочим!
— Какие твои? — Григорий усмехнулся. — Это наследство моей тёти. Моей. Понимаешь?
Ирина почувствовала, как внутри что-то закипает. Не просто злость. Что-то большее. Обида, накопившаяся за годы. За двадцать три года брака. За все эти смены, когда она вставала в пять утра. За все праздники, которые проводила у плиты. За каждый раз, когда Григорий уходил с друзьями на рыбалку, а она оставалась с детьми.
— Понятно, — сказала она. — Всё понятно.
Она развернулась, вышла из кухни. В прихожей натянула пальто, схватила сумку.
— Ты куда? — окликнул Григорий.
— К дочери, — бросила она. — К своей дочери.
Дверь хлопнула.
Олеся жила далеко. Час на метро, потом ещё автобус. Ирина ехала и смотрела в окно вагона, где мелькали станции. Люди входили и выходили, чужие, усталые, каждый со своими проблемами. У молодой девчонки напротив лопнул пакет, апельсины рассыпались по полу, девчонка присела, начала собирать, краснея. Никто не помог.
Ирине захотелось уехать. Просто взять и уехать куда-нибудь. В деревню, где у них осталась половина дома от родителей. Там тихо. Там можно не думать о Славке, который прожигает жизнь в компьютерных играх. Не думать о Григории с его вечным нейтралитетом.
Но уехать нельзя. Олеся с внуками тут. И работа. И жизнь, в конце концов.
Олеся открыла дверь в домашнем — застиранном халате, волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами тени, на лице усталость.
— Мам? — удивилась она. — Что-то случилось?
Ирина прошла в квартиру. Тесная однушка, где диван служил и кроватью для детей, и рабочим местом для Олеси. На столе громоздились папки с документами. В углу детские игрушки, разбросанные по полу.
— Где мальчишки? — спросила Ирина.
— Спят уже, — Олеся прикрыла дверь в комнату. — Мам, ты же знаешь, в десять у них отбой.
Ирина прошла на кухню, села за маленький столик. Олеся поставила чайник.
— Григорий хочет купить Славке квартиру, — сказала Ирина без предисловий. — На наследство от тёти.
Олеся замерла у плиты.
— И что?
— Как что? — Ирина посмотрела на дочь. — Тебе не обидно?
Олеся молчала. Достала две чашки, заварила чай — обычный пакетированный, дешёвый.
— Обидно, — сказала она наконец. — Но это же его деньги, мам.
— Как его? — Ирина почувствовала, что сейчас взорвётся. — Я двадцать три года...
— Знаю, — перебила Олеся. — Ты мне это каждый раз говоришь.
Она села напротив матери, обхватила чашку ладонями. У неё были тонкие пальцы, исцарапанные — младший сын, когда всё хватает, всё исследует.
— Слава — его сын, — сказала Олеся тихо. — А я... я не его дочь. Ты же сама всегда об этом помнила.
Ирина хотела возразить, но слова застряли где-то в горле.
Олеся допила чай и вдруг спросила:
— А ты знаешь, где Григорий берёт деньги последние полгода?
Ирина нахмурилась.
— О чём ты?
— Я случайно видела, — Олеся встала, прошлась по тесной кухне. — Месяц назад встретила его у ювелирного салона на Таганке. Он выходил с каким-то мужиком, они о чём-то спорили. Я окликнула, он так испугался, будто привидение увидел.
— Ювелирный салон? — переспросила Ирина. — Григорий?
Её муж никогда не интересовался украшениями. Даже обручальное кольцо носил через пень-колоду, то снимал, то забывал надеть. Говорил, что натирает.
— Я тогда подумала, может, тебе подарок готовит, — продолжала Олеся. — Но он так странно себя вёл. Сказал, что зашёл часы посмотреть, и быстро ушёл. А тот мужик за ним долгим взглядом смотрел.
— Какой мужик?
— Лет сорока пяти, полный, в дорогом костюме. С перстнем на пальце. Я запомнила, потому что перстень был огромный, золотой, с какой-то печаткой.
Ирина молчала, переваривая информацию. В голове начали складываться странные пазлы. Григорий последние месяцы действительно вёл себя непривычно. Стал нервным. По вечерам закрывался в ванной с телефоном. Однажды она случайно увидела на экране какую-то переписку, он резко выключил экран и огрызнулся, чтобы не подглядывала.
— Ты думаешь... — начала Ирина, но не закончила.
— Я ничего не думаю, — отрезала Олеся. — Но ты могла бы проверить. Если он правда получил два с половиной миллиона, почему не положил их на ваш общий счёт? Где эти деньги вообще?
Вопрос повис в воздухе.
Домой Ирина вернулась за полночь. Квартира была тёмной, только из Славкиной комнаты пробивался синеватый свет монитора и доносились звуки взрывов из компьютерной игры. Григорий спал. Храпел ровно, безмятежно, раскинувшись на всю кровать.
Ирина тихо прошла в прихожую. Куртка Григория висела на вешалке. Она засунула руку в карман — телефон. Экран заблокирован, конечно. Но она знала пароль. Год рождения Славки. Григорий никогда не заморачивался со сложными комбинациями.
Зашла в банковское приложение. Сердце застучало так громко, что, казалось, разбудит всех соседей.
Счёт. Два миллиона четыреста тысяч. Вроде всё на месте. Но когда она полистала историю операций, то увидела странное. Десять дней назад было три миллиона двести тысяч. А между тем и нынешней датой — несколько крупных переводов. Сто тысяч. Двести тысяч. Ещё сто пятьдесят. И обратно, на счёт, приходили какие-то суммы. Меньше. Восемьдесят тысяч. Сто двадцать. Сорок.
Что это? Инвестиции? Григорий никогда не разбирался в финансах. Всю жизнь работал инженером на заводе, получал свою зарплату и жил спокойно.
Ирина пролистала дальше. Переписка в мессенджере с номером без имени. Последнее сообщение: "Завтра в семь. Не опаздывай. Привези остальное".
Остальное что?
Ирина почувствовала, как холодеет внутри. Она вернулась в спальню. Григорий по-прежнему спал. Она села на край кровати, смотрела на него в полутьме. Этот человек прожил с ней двадцать три года. Она знала все его привычки — как он по утрам кряхтел, вставая с кровати, как вечно забывал выключить свет в туалете, как терпеть не мог майонез и обожал солёные огурцы. Но вот сейчас, глядя на его лицо с отвисшей во сне нижней губой, Ирина вдруг поняла, что совершенно не знает этого мужчину.
Кто он? Что он делает? И где, чёрт возьми, остальные деньги?
Утром она ушла на работу раньше обычного. Но не поехала в поликлинику. Вместо этого села в маршрутку до Таганки. Олеся дала адрес того ювелирного салона — "Золотой стандарт", второй этаж торгового центра.
Ирина поднялась по скрипучему эскалатору. Торговый центр был из тех, что строили в девяностые, — обшарпанный, с облезлыми стенами и въевшимся запахом дешёвой шаурмы. На втором этаже, между магазином белья и салоном штор, приютился "Золотой стандарт".
Внутри было на удивление прилично. Блестящие витрины, приглушённый свет, запах дорогого парфюма. За стойкой сидела девушка лет двадцати пяти, красилась, глядя в маленькое зеркальце.
— Здравствуйте, — сказала Ирина. — Я ищу одного человека. Мужчина, лет сорока пяти, полный, носит перстень с печаткой.
Девушка оторвалась от зеркальца, оценивающе посмотрела на Ирину.
— А вы кто?
— Жена его... партнёра, — солгала Ирина. — По бизнесу. Григорий Петрович. Мне нужно срочно связаться.
— А-а, — протянула девушка. — Вы про Семёна Борисовича. Он владелец. Но его сейчас нет, он только вечером приезжает.
— А чем занимается Семён Борисович? Кроме салона?
Девушка прищурилась.
— А вы точно жена партнёра? Что-то вы много вопросов задаёте.
Ирина достала из кошелька пятьсот рублей, положила на стойку.
— Пожалуйста. Это важно.
Девушка посмотрела на купюру, потом на Ирину. Взяла деньги, спрятала в карман джинсов.
— Семён Борисович скупает золото. Ну, типа, у населения. Кольца там, серьги старые. Потом переплавляет и продаёт по весу. Ещё ломбард у него на Марксистской. И ещё... — она замялась.
— Что ещё?
— Ну, говорят, что он не только золото скупает. Разное бывает. — Девушка понизила голос. — Иногда люди приходят, приносят что-то ценное. Антиквариат. Картины даже. Он оценивает, забирает. А потом продаёт дальше.
Ирина кивнула. Понимала.
— И мой... Григорий Петрович... он что, тоже что-то продавал?
— Не знаю, — девушка пожала плечами. — Я тут недавно работаю, месяца три всего. Но они точно знакомы. Семён Борисович как-то говорил, что у него новый поставщик появился. Толковый. Приносит хороший товар.
Поставщик. Товар. Григорий?
Ирина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Спасибо, — выдавила она и вышла из салона.
На улице шёл мелкий дождь. Ирина стояла под навесом торгового центра и пыталась соображать. Что Григорий мог продавать? У них в квартире нет никакого антиквариата. Обычная мебель, купленная лет пятнадцать назад в "Шатуре". Телевизор, диван, шкаф. Ничего ценного.
Если только...
Она вспомнила про дачу. У родителей Григория был дом в Подмосковье. Старый, деревянный, с участком. Родители умерли давно, лет десять назад, дом стоял заколоченный. Они иногда туда ездили, но редко, раз в год максимум. Там оставались вещи. Старая мебель. Сундук с какими-то бумагами. Картины на стене.
Картины. Антиквариат.
Неужели?
Ирина вызвала такси. Дача была в сорока километрах от Москвы, в деревне Сосновка. Дорога заняла час. Водитель пытался разговорить, спрашивал, зачем в такую погоду на дачу, но Ирина отмалчивалась, смотрела в окно.
Деревня встретила грязью и покосившимися заборами. Половина домов стояла пустая, с выбитыми окнами. Дача Григориевых родителей была в конце улицы. Когда-то дом был крепким, добротным, но теперь крыша просела, ставни отвалились, калитка висела на одной петле.
Ирина открыла замок ключом, который нашла в своей сумке — связка старых ключей, которую она таскала годами и никак не могла выбросить. Дверь открылась со скрипом. Внутри пахло сыростью и плесенью. Мебель накрыта старыми простынями. Пыль лежала толстым слоем.
Ирина прошла в большую комнату. Там на стене всегда висели картины. Штук пять или шесть. Старинные, в окладах.
Стена была пустая. Только светлые прямоугольники на обоях — следы от рам.
Картины исчезли.
Ирина подошла ближе, провела рукой по стене. Пыли здесь было меньше. Значит, их сняли недавно. Может, месяц назад. Может, два.
Она оглянулась. Сундук в углу тоже был открыт. Пуст. Там хранились какие-то старинные монеты, кажется. И серебряная посуда. Бабушкино приданое.
Всё пропало.
Ирина медленно опустилась на старый стул. В голове складывалась картина. Григорий продавал семейные ценности. Антиквариат. Через этого Семёна Борисовича. Не афишируя, тайно. И на эти деньги, видимо, жил последние месяцы.
А потом умерла тётя, упало наследство. И Григорий решил вложить эти деньги в "дело". Или захотел вернуть долги?
Телефон зазвонил. Олеся.
— Мам, ты где? — голос дочери был встревоженным. — К тебе на работу звонили, сказали, что ты не вышла.
— Я... разбираюсь кое с чем, — ответила Ирина.
— С чем? Что происходит?
Ирина посмотрела на пустую стену.
— Кажется, твой отчим не тот, за кого себя выдаёт.
— Мам, ты меня пугаешь, — голос Олеси дрожал. — Что случилось?
— Приезжай на Таганку, — сказала Ирина. — К семи вечера. К тому ювелирному салону. И Славку с собой прихвати.
— Славку? Зачем?
— Просто сделай, как я прошу.
Ирина положила трубку и набрала номер Григория. Он ответил не сразу.
— Да? — голос был настороженный.
— Сегодня вечером никуда не уходи, — сказала Ирина спокойно. — Я знаю про твою встречу в семь. И я там тоже буду.
Тишина. Потом:
— О чём ты?
— О Семёне Борисовиче. О том, что ты продал всё из сундука. О деньгах, которые ты переводишь туда-сюда. Хватит врать, Григорий.
Ещё пауза. Тяжёлое дыхание в трубке.
— Ирина... это не то, что ты думаешь...
— Тогда объяснишь. Вечером. При всех.
Она отключилась раньше, чем он успел ответить.
В половине седьмого Ирина уже стояла возле торгового центра. Дождь закончился, но небо оставалось серым, низким. Вскоре подъехала Олеся с Славкой. Сын Григория выглядел растерянным — небритый, в мятой толстовке, волосы всклокочены. Видимо, Олеся вытащила его из-за компьютера силой.
— Чего происходит вообще? — пробурчал он. — Я в рейде был, меня из клана выкинут теперь.
— Заткнись, — коротко бросила Ирина. — И пошли.
Они поднялись на второй этаж. Салон ещё работал, но посетителей не было. Та же девушка за стойкой, только теперь она не красилась, а листала журнал.
— Семён Борисович уже приехал? — спросила Ирина.
Девушка кивнула в сторону подсобки.
— Там. С клиентом.
— Мы подождём.
Они расселись на диванчике у входа. Славка ёрзал, доставал телефон, убирал обратно. Олеся молчала, нервно теребила ремешок сумки.
Ровно в семь дверь торгового центра открылась, и вошёл Григорий. Увидел их, остановился как вкопанный. Лицо побелело.
— Ира... зачем ты... — начал он, но она подняла руку.
— Молчи. Сейчас всё узнаем.
Дверь подсобки открылась. Вышел мужчина — полный, в тёмном костюме, перстень на пальце переливался в свете ламп. За ним шёл ещё один человек. Худой, в очках, с папкой под мышкой.
Семён Борисович увидел компанию на диванчике, нахмурился.
— Григорий? Ты не один?
— Я его жена, — встала Ирина. — И мне нужны объяснения. Что вы делаете с моим мужем? Почему он продаёт семейные ценности? Куда идут деньги?
Семён Борисович переглянулся с мужчиной в очках, потом посмотрел на Григория.
— Ты ей не сказал?
— Я... не успел, — пробормотал Григорий. — Хотел, но...
Мужчина в очках вздохнул, поправил оправу.
— Я Виктор Семёнович, нотариус. Может, пройдёмте в более спокойное место для разговора?
— Нет, — отрезала Ирина. — Говорите здесь. Сейчас.
Григорий опустился на диванчик рядом со Славкой, закрыл лицо руками.
— Я болен, — сказал он глухо.
Всё внутри Ирины оборвалось.
— Что?
— Онкология, — он поднял голову, посмотрел на неё. Глаза были красными. — Три месяца назад узнал. Лёгкие. Вторая стадия.
Олеся охнула, схватилась за спинку дивана. Славка застыл с телефоном в руках.
— Почему... почему ты молчал? — прошептала Ирина.
— Потому что сначала не верил, — Григорий сжал кулаки. — Думал, ошибка. Пересдавал анализы, ездил в другие клиники. Но везде одно и то же. А потом начал думать, что делать. Как успеть.
— Успеть что? — Ирина села рядом, взяла его за руку.
— Всё, — он сглотнул. — Всё, что не сделал за эти годы. Я продал старые вещи с дачи. Серебро, монеты, утварь. То, что родители оставили, а я хранил, но никогда не использовал. Семён Борисович помог оценить и найти покупателей-коллекционеров. Получилось около семисот тысяч.
— И на что ты их потратил? — спросила Ирина, хотя голос дрожал.
— На операцию, — ответил Григорий. — Она стоит четыреста пятьдесят тысяч. Квоту ждать полгода, а мне столько не отмерено. Врачи говорят — сейчас или никогда. Я записался на конец месяца.
— Боже мой, — Олеся опустилась на корточки перед ним. — Пап...
Впервые за много лет она назвала его так.
— А остальные деньги? — продолжала Ирина. — И наследство?
Виктор Семёнович раскрыл папку.
— Григорий Петрович составил завещание, — сказал он. — И распорядился средствами на случай... разных исходов. Если операция пройдёт успешно, то полтора миллиона идут на погашение ипотеки вашей дочери.
— Какой ипотеки? — не поняла Ирина. — У Олеси нет ипотеки.
— Будет, — Григорий посмотрел на Олесю. — Я нашёл однокомнатную квартиру на Авиамоторной. Двадцать восемь метров, но в хорошем состоянии, рядом со школой. Стоит три миллиона. Полтора вношу я сразу, остальное ты берёшь в ипотеку. Платёж будет небольшой, сама потянешь.
Олеся закрыла рот рукой, из глаз полились слёзы.
— Ещё четыреста тысяч, — продолжал Григорий, — это на курсы переподготовки для Славки и на первое время, пока он будет искать работу. Деньги лежат на отдельном счёте, доступ получит после того, как закончит обучение и устроится.
Славка сидел, уставившись в пол. Плечи его мелко подрагивали.
— А оставшиеся триста пятьдесят тысяч, — Григорий повернулся к Ирине, — это тебе. На отдых. Ты всю жизнь работала, ни разу нормально не отдыхала. Поезжай куда-нибудь. На море. В санаторий. Или просто возьми отпуск за свой счёт и побудь дома. Почитай книги, выспись. Ты заслужила.
Ирина сидела и не могла вымолвить ни слова. Перед глазами всё плыло.
— Если операция не поможет, — Григорий говорил уже тише, — то всё равно деньги распределены так же. Виктор Семёнович всё оформил, завещание у него. Квартиру Олесе я уже начал оформлять, первый взнос внёс. Славкины деньги на депозите. Твои тоже.
— Заткнись, — Ирина схватила его за куртку. — Заткнись немедленно. Ты выживешь. Слышишь? Ты будешь жить. Мы вместе поедем на море. И на отдых эти деньги потратим вместе. Понял?
Григорий обнял её. Крепко. Как не обнимал много лет.
— Постараюсь, — прошептал он.
Славка вдруг встал, подошёл, неловко положил руку отцу на плечо.
— Пап, я... я пойду на эти курсы. Честно. И устроюсь. И верну тебе эти деньги.
— Не надо возвращать, — Григорий посмотрел на сына. — Просто живи нормально. Это и будет лучшей благодарностью.
Олеся плакала, утыкаясь лицом Григорию в колени. Он гладил её по голове, как маленькую.
Семён Борисович и нотариус тихо ушли, оставив их вчетвером.
Они сидели в том допотопном кафе на первом этаже. Чай, пирожки, пицца. Никто не ел, просто сидели молча.
Потом Ирина спросила:
— Когда операция?
— Двадцать седьмого, — ответил Григорий. — Это пятница.
— Я возьму отгул, — сказала она. — Буду рядом.
— И я, — добавила Олеся.
— Я тоже, — пробормотал Славка.
Григорий улыбнулся. Впервые за весь вечер.
— Хорошо, — сказал он. — Только не надо мрачных лиц. Врачи говорят, процент успеха высокий. Поймали рано, не распространилось дальше. Так что есть все шансы.
Ирина взяла его руку, сжала.
— У тебя не просто шансы, — сказала она твёрдо. — У тебя есть мы. И это главное.
Они просидели в кафе до закрытия. Говорили обо всём и ни о чём. О том, куда поехать летом, если всё будет хорошо. О том, какую специальность выберет Славка на курсах. О том, как Олеся обставит новую квартиру.
А когда вышли на улицу, город встретил их ночной прохладой и мерцанием фонарей. Москва жила своей обычной жизнью — торопливой, равнодушной, вечно спешащей. Но для этих четверых она вдруг стала другой. Родной.
Они шли к метро вместе, и Ирина подумала, что жизнь — странная штука. Можно прожить рядом с человеком двадцать три года и не знать главного. Не видеть того, что он делает тихо, без слов, просто потому что любит.
А ещё она подумала, что завтра позвонит в поликлинику и возьмёт неделю отгула. Не после операции — до. Чтобы провести это время с Григорием. Чтобы сказать ему всё, что не сказала за эти годы. Чтобы просто быть рядом.
Потому что время — это единственное, чего вернуть нельзя. И единственное, что действительно имеет значение.
Они спустились в метро, и вагон унёс их в ночь. А город продолжал жить, дышать, шуметь. И где-то в одной из больниц уже готовили операционную к двадцать седьмому числу. И у Григория были все шансы. Все шансы вернуться домой. К своей семье.
К жизни, которая вдруг стала невероятно ценной.