— Убирайтесь вон из моего дома! Немедленно! Чтоб духу вашего здесь не было!
Марина швырнула на пол кухонное полотенце и развернулась к мужу так резко, что тот невольно отшатнулся. Три дня. Всего три дня понадобилось этим... этим... Она даже слова приличного подобрать не могла.
Но начиналось все совсем иначе.
Вторник выдался серым и вязким, как недоваренная овсянка. Марина стояла у окна на кухне и думала о своей жизни. Дети уже взрослые, разлетелись кто куда, а ей сорок восемь лет и двадцать три года из них она замужем за Семеном. Тишина в доме стояла такая, что казалось — кричи не кричи, никто не услышит.
Звонок в дверь прозвучал как взрыв.
— Сема! Открой! — закричал кто-то из-за двери. — Семен, ты дома? Это мы!
Муж выскочил из комнаты, на ходу натягивая свитер. Лицо его вдруг ожило, порозовело — впервые за последние месяцы Марина увидела на нем что-то похожее на радость.
— Это же Витька! Двоюродный брат! Помнишь, я тебе рассказывал?
Не помнила. Или не слушала. За двадцать три года столько всего наслоилось, столько разговоров, имен, лиц...
В прихожей материализовались трое. Витька оказался крупным мужиком лет пятидесяти с лысеющей головой и животом, который он гордо выпячивал вперед, словно медаль. Рядом топталась его жена Тамара — тощая, острая, с перманентом цвета ржавчины и губами, поджатыми в ниточку недовольства. А за ними пристроилась их дочь Кристина — лет двадцати пяти, с наращенными ресницами, которые делали ее похожей на испуганного страуса.
— Семен, братан! — Витька расцеловал ошарашенного хозяина в обе щеки. — Мы тут в вашем городе по делам, на три дня всего. Думаю — грех не заскочить к родному человеку! Правда ведь?
Семен растерянно улыбался, кивал. Марина стояла в дверях кухни и смотрела, как эти трое расползаются по ее территории. Тамара уже критически оглядывала коридор, морщась от запаха борща, который томился на плите. Кристина тыкала в телефон накрашенными когтями. Витька снимал ботинки, разбрасывая их посреди прихожей.
— Располагайтесь, конечно, — пробормотал Семен. — Марина, правда ведь, мы рады?
Вопрос прозвучал неуверенно. Марина медленно выдохнула.
— Да. Конечно. Раздевайтесь.
Она не была рада. Нисколько. Но сказать это вслух означало устроить скандал на пустом месте, выглядеть злой мегерой, которая не рада родственникам мужа. А она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Не после того разговора, который состоялся между две недели назад.
«Ты совсем черствая стала, — сказал он тогда. — Ничего тебя не радует. Ни я, ни люди. Сидишь как сыч в своей бухгалтерии, а дома — молчок. Может, тебе вообще никто не нужен?»
Она тогда промолчала. Потому что он был прав. Что-то внутри нее действительно окаменело за эти годы. Окаменело и покрылось коркой равнодушия. Но разве он старался пробиться сквозь нее? Разве он спрашивал, что с ней? Нет. Он просто констатировал факт и ушел смотреть футбол.
И вот теперь родственники. Замечательно.
К вечеру Марина поняла, что попала в западню.
— Маринушка, — протянула Тамара, устраиваясь на диване в гостиной, — ты случайно тапочки мне не подашь? А то ноги гудят после дороги.
Маринушка. Она уже лет двадцать как просто Марина. Но спорить не стала. Принесла тапочки.
— А чайку бы, — мечтательно произнес Витька, развалившись в Семеновом кресле. — С дороги-то.
Марина заварила чай. Принесла печенье. Тамара взяла одно, откусила, скривилась.
— Что-то оно несвежее. У вас нет чего-нибудь домашнего? Пирога, может?
Пирога не было. Был только ужин, который Марина готовила для себя и Семена — борщ и гречка с курицей. Она молча поставила на стол большую кастрюлю.
— Садитесь. Поедим.
— Ой, борщ! — Витька хлопнул себя по колену. — Я борщ не люблю. Семен, у тебя пельмени случайно не водятся?
Семен виновато посмотрел на жену. Та развернулась и молча пошла к морозилке. Достала пакет пельменей. Поставила кастрюлю с водой на плиту.
— Мариночка, а ты не могла бы еще салатик нарезать? — попросила Кристина, не отрываясь от телефона. — А то как-то пусто на столе.
В животе у Марины что-то дрогнуло. Она стояла над разделочной доской, резала помидоры, огурцы, и в голове крутилось одно: «Это временно. Три дня. Просто три дня».
Но три дня превратились в кошмар.
На следующее утро Тамара встала в семь, прошлепала на кухню и заявила:
— А я привыкла к завтраку блинчики печь. Мука у вас есть?
Было восемь утра среды. Марина собиралась на работу. Она стояла перед зеркалом в спальне, натягивала колготки, когда услышала этот вопрос из кухни.
— Есть, — ответила она сухо. — В шкафу.
— Ой, да я же не знаю, где у вас что! — проныла Тамара. — Может, поможешь?
Марина опоздала на работу на сорок минут.
Днем ей позвонил Семен.
— Слушай, а ты вечером не могла бы пораньше вернуться? Витька хочет съездить в «Ашан», купить что-то из продуктов. Думал, ты их подвезешь на машине.
— У меня работа до шести.
— Ну попроси уйти пораньше. Ну пожалуйста.
Она услышала в его голосе что-то умоляющее. И согласилась.
В пять вечера Марина сидела за рулем своей старенькой «Киа», а на заднем сиденье Витька с Тамарой обсуждали цены на колбасу.
— Грабеж какой-то! — возмущалась Тамара. — У нас в Орехово-Зуеве все дешевле! И качество лучше!
Марина молчала. Она вела машину по мокрым улицам, объезжала пробки возле Комсомольской площади и думала о том, как же ей хочется, чтобы эти люди исчезли. Просто растворились в воздухе.
В «Ашане» Витька взял три полные тележки продуктов. На кассе он с деланным удивлением похлопал себя по карманам.
— Ой, Маринка, а я карту дома забыл! Ты не могла бы пока оплатить? Я потом верну, честное слово!
Одиннадцать тысяч четыреста рублей. Марина расплатилась своей картой, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и темное.
— Обязательно верну, — повторил Витька в машине, укладывая пакеты в багажник. — Как приедем домой — сразу отдам.
Дома он не отдал. Он вообще об этом не вспомнил.
Зато вспомнил, что хочет посмотреть футбольный матч.
— Семен, где у тебя пульт? И пивка бы... Маринушка, пивко случайно есть?
Пивка не было. Марине пришлось спуститься в магазин на первом этаже.
Когда она вернулась с тремя бутылками «Балтики», Тамара уже хозяйничала на ее кухне.
— Решила ужин приготовить, — объявила она. — А то вы тут совсем заморились. Вот котлетки пожарю из того фарша, что купили.
Фарш купили на Маринины деньги.
Но это было еще не все.
Кристина заняла ванную ровно в тот момент, когда Марине нужно было принять душ перед сном. Стук в дверь не помог — девица включила воду и напевала что-то под модную музыку из телефона. Сорок минут. Марина просидела на краешке кровати в спальне сорок минут, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой плитой.
Когда ванная наконец освободилась, пол был залит водой, полотенца валялись скомканными на бортике, а в воздухе стоял удушливый запах дешевого парфюма.
Марина молча собрала полотенца, вытерла пол. Села на закрытый унитаз и уставилась в стену. В голове пульсировала одна мысль: «Еще два дня. Потерпи еще два дня».
Семен уже спал, когда она вышла из ванной. Храпел негромко, повернувшись к стене. Марина легла рядом и долго смотрела в темноту. За стеной в гостиной Витька с Тамарой о чем-то шептались и хихикали. Кристина громко разговаривала по телефону. Часы на тумбочке показывали половину первого ночи.
Утро четверга началось с того, что Тамара решила затеять стирку.
— Марина, а у тебя какой порошок? — закричала она из ванной в семь утра. — А ополаскиватель есть? А сушилка где?
Марина лежала в постели и смотрела в потолок. Подниматься не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Внутри поселилась какая-то странная пустота — не злость даже, а именно пустота. Как будто что-то высосало из нее все силы.
— В шкафу над стиральной машиной, — выдавила она из себя.
Семен зашевелился рядом.
— Может, поможешь ей? — пробормотал он сонно.
— Пусть сама разбирается.
— Да ладно тебе. Родня же.
Родня. Марина закрыла глаза. Родня, которая за три дня не сказала ни одного «спасибо». Родня, которая расселилась в ее квартире, как на курорте. Родня, которая требует, указывает, распоряжается.
Она встала. Оделась. Пошла на кухню.
Там Витька уже сидел за столом в одних трусах и майке, копался в телефоне.
— А, Маринка! — оживился он. — Слушай, я тут кофе хочу. Ты случайно не сваришь? А то я в вашей кофеварке не разбираюсь.
У нее была обычная турка. Никакой кофеварки.
Марина молча достала турку, насыпала кофе, поставила на плиту. Витька за ее спиной продолжал:
— И яичницу бы. С беконом, если есть. А то я проголодался уже.
Она развернулась. Посмотрела на него. На этого лысеющего мужика в застиранной майке, который развалился за ее столом и требует яичницу.
— Бекона нет.
— Ну хоть яичницу тогда. Или омлет. Как получится.
Марина достала яйца. Разбила четыре штуки в миску. Взбила вилкой. Вылила на сковородку. Все механически, автоматически. Внутри ничего не чувствовалось. Просто пустота.
На работе ее вызвала главврач.
— Марина Петровна, что с вами? — спросила она, глядя поверх очков. — Вы три дня выглядите... измученной. И вчера опоздали. Что-то случилось?
Марина хотела ответить: «Да, случилось. Ко мне в дом вселились родственники мужа и превратили мою жизнь в ад». Но вместо этого она выдавила улыбку:
— Все нормально. Просто гости приехали. Хлопоты.
— Понимаю, — кивнула главврач. — Но работа есть работа. Постарайтесь не допускать опозданий.
Вечером Семен попросил ее заехать в аптеку.
— Витьке плохо стало. Говорит, давление скачет. Купи что-нибудь.
Марина купила лекарства. Потратила еще четыреста рублей. Про одиннадцать тысяч Витька так и не вспомнил.
Дома разыгралась первая сцена.
Марина вошла в квартиру и услышала голос Тамары из кухни:
— Семен, ну ты же мужик! Скажи своей жене, что нельзя так скупиться! Мы же родня, а она на нас смотрит, как на чужих!
Марина замерла в коридоре.
— Да нет, Тамара, просто она устала... — бормотал Семен.
— Устала! Все устали! Я вот тоже устала, но стараюсь! Готовлю, убираю! А она только лицо кислое строит!
Что-то лопнуло. Прямо внутри, в районе солнечного сплетения — будто натянутая резинка, которую тянули-тянули, а потом отпустили. Марина вошла на кухню. Поставила пакет с лекарствами на стол.
— Вот ваши таблетки.
Тамара обернулась. На ее остром лице застыло выражение праведного возмущения.
— Спасибо хоть за это, — процедила она. — А то я уж думала, что совсем без внимания останемся.
Марина посмотрела на нее. Потом на Семена, который стоял у плиты и виновато ежился. Потом на Витьку, который лежал на диване в гостиной и щелкал каналами пультом. На Кристину, которая красила ногти прямо на обеденном столе, расставив флакончики с лаком по всей поверхности.
— Семен, мне нужно с тобой поговорить, — сказала она тихо. — В спальне.
— Сейчас, я только суп доварю...
— Сейчас.
Он услышал что-то в ее голосе. Отложил половник. Прошел за ней в спальню.
Марина закрыла дверь. Оперлась на нее спиной.
— Они уедут завтра.
— Марина, ну подожди...
— Завтра, — повторила она. — Или я уйду отсюда и не вернусь, пока они здесь.
— Ты серьезно сейчас? — Семен непонимающе моргал. — Это же мои родственники!
— Твои родственники три дня живут в моем доме. Три дня я вожу их на своей машине, кормлю их на свои деньги, стираю их белье, готовлю им завтраки и ужины. За три дня они ни разу не сказали спасибо. Ни разу не предложили помощь. Ни разу не спросили, не устала ли я. Зато успели назвать меня скупой и черствой.
— Тамара просто так сказала, она не подумала...
— Семен, — Марина шагнула к нему. — Посмотри на меня. Нет, не отводи взгляд. Посмотри. Я три дня не сплю нормально. Я опаздываю на работу. Я трачу деньги, которые мне никто не вернет. Я превратилась в прислугу в собственном доме. И ты... ты даже не заметил.
— Я заметил, но...
— Но решил, что я потерплю. Потому что я всегда терплю. Правда?
Он молчал.
— Они уедут завтра, — повторила Марина в третий раз. — Или найди мне гостиницу. Я переночую там.
Она вышла из спальни. Прошла мимо кухни, где Тамара делала вид, что не подслушивала. Зашла в ванную. Закрыла дверь на замок.
Села на край ванны и заплакала. Тихо, почти беззвучно. Слезы текли сами собой, и остановить их было невозможно.
Она плакала не от обиды. И не от усталости. Она плакала от того, что поняла — за двадцать три года она стала невидимой даже для собственного мужа.
Стук в дверь прервал ее слезы.
— Марина, выходи, — голос Семена звучал глухо через дверь. — Пожалуйста.
Она вытерла лицо. Открыла дверь.
Семен стоял в коридоре. Лицо у него было странное — растерянное и одновременно решительное.
— Я с ними поговорил, — сказал он. — Сказал, что завтра они уезжают.
— И что?
— Витька сказал, что я под каблуком. Тамара заявила, что я предаю родню. Кристина расплакалась и назвала тебя злой теткой.
Марина усмехнулась.
— Поздравляю. Теперь ты официально плохой родственник.
— Знаешь что? — Семен вдруг улыбнулся. Странно так, криво. — Мне все равно. Пойдем.
Он взял ее за руку и повел в гостиную.
Там сидели все трое. Витька — красный, с выпяченной губой. Тамара — вся в праведном гневе. Кристина — всхлипывающая, с размазанной тушью.
— Так, — Семен встал посреди комнаты. — Я хочу кое-что сказать. Вы три дня живете в нашей квартире. Моя жена возила вас по городу, готовила вам, стирала за вами. На ее деньги вы купили три тележки продуктов в «Ашане». Одиннадцать тысяч, Витька, если забыл. Вы ни разу не предложили помочь. Ни разу не поблагодарили. Зато успели обозвать Марину скупой.
— Семен, ты...
— Я не закончил! — рявкнул он так, что все трое вздрогнули. — Марина права. Вы вели себя как хозяева. Нет, хуже — как господа, а нас превратили в прислугу. И знаете что самое смешное? Я это видел. Я видел, но молчал. Потому что боялся показаться плохим родственником.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. За двадцать три года она не слышала, чтобы он так говорил. Жестко. Прямо. Без оглядки.
— Завтра утром вы уезжаете, — продолжил Семен. — Я закажу вам такси до вокзала. Оплачу. Это будет мой последний подарок для родни.
— Ты пожалеешь, — процедила Тамара. — Мы всем расскажем, какие вы...
— Рассказывайте, — пожал плечами Семен. — Мне плевать. Знаете, что я понял за эти три дня? Что есть родственники, которые дороже чужих. А есть чужие, которые ближе родственников. И моя жена — самый близкий мне человек. А я это чуть не упустил.
Повисла тишина. Витька хмуро сопел. Тамара сжимала губы в ниточку. Кристина уткнулась в телефон.
— Идем, — Семен потянул Марину за руку. — Поедем куда-нибудь. Поужинаем в городе.
— Сейчас? — не поняла она.
— Сейчас. Пусть сидят здесь. Мы вернемся поздно.
Они оделись молча. Вышли из квартиры, оставив родственников в оглушенном молчании.
На улице моросил дождь. Семен открыл ей дверь машины.
— Куда едем? — спросила Марина.
— Не знаю. Куда хочешь?
Она задумалась. Потом сказала:
— К морю.
— К морю? — он засмеялся. — Маринка, до моря шестьсот километров.
— Ну и что? Поедем. Сейчас. Возьмем отпуск, снимем гостиницу. Проведем там неделю. Вдвоем.
Семен посмотрел на нее. В свете фонаря его лицо казалось моложе.
— Ты это серьезно?
— Абсолютно. А они пусть сидят в квартире. Или не сидят. Пусть уезжают хоть сегодня. Мне все равно.
Он молчал несколько секунд. Потом кивнул.
— Поехали к морю.
Они развернули машину и поехали прочь от дома. Мимо серых пятиэтажек, мимо светофоров, мимо магазинов и остановок. Город остался позади. Впереди простиралась темная трасса.
— Знаешь, — сказал Семен, не отрывая взгляда от дороги, — я боялся тебя потерять. Последние месяцы я видел, как ты от меня отдаляешься. Видел и не знал, что делать. И когда Витька приехал, я подумал — может, гости оживят нас. Отвлекут.
— Отвлекли, — усмехнулась Марина.
— Да. Но не так, как я думал. Я увидел, как ты превращаешься в тень. Как стираешься. И я... я испугался. Что потеряю тебя окончательно.
Марина протянула руку, положила ему на колено.
— Не потеряешь. Просто научись меня видеть. Слышать. Замечать.
— Научусь, — пообещал он.
Они ехали по ночной трассе. Дождь перестал. Из-за туч выглянула луна. Марина опустила стекло — в лицо ударил холодный ветер.
— Семен, — сказала она вдруг. — А что если мы вообще не вернемся?
— Как это?
— Ну... переедем куда-нибудь. Начнем все сначала. Я устала от этой жизни. От бухгалтерии, от однообразия, от... от всего.
Он задумался.
— А может, и правда? Продадим квартиру. Купим домик у моря. Я буду рыбачить, ты — не знаю, чем захочешь заниматься.
— Писать, — выпалила Марина. — Я всегда хотела писать. Рассказы. О людях, о жизни.
— Тогда будешь писать.
Они рассмеялись одновременно. Нелепо это звучало — двое людей за пятьдесят, которые посреди ночи едут к морю и строят планы, как подростки.
Но в этой нелепости было что-то правильное. Что-то настоящее.
Телефон Марины завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Мы уехали. Витя нашел гостиницу. Не думали, что ты такая эгоистка. Тамара».
Марина прочитала и удалила сообщение.
— Уехали, — сообщила она Семену.
— Слава богу.
Они ехали дальше. Навигатор показывал: до побережья восемь часов. Впереди лежала ночь, потом рассвет, потом новый день.
Марина откинулась на сиденье и закрыла глаза. В ушах шумел ветер. В груди билось что-то легкое и трепетное — то ли надежда, то ли предчувствие перемен.
«Убирайтесь вон из моего дома», — вспомнила она свои слова. Но теперь они звучали иначе. Не как крик отчаяния, а как освобождение. Она выгнала из дома не только родственников. Она выгнала страх, привычку терпеть, привычку быть удобной.
И впереди, за темной полосой трассы, за дождевыми облаками, за горизонтом, ждало море.
Неизвестное. Холодное. Огромное.
Свободное.