Более всего Василию не нравилось нынешнее мироустройство. “И зачем, - размышлял он, - столько лет буржуинов гоняли, если вновь все по-прежнему? Куда ни глянь - одни буржуины толстопузые. И эксплуатируют они народ по своему разумению. Вот дали бы мне точку опору - так я бы все это буржуинство опрокинул. Я бы так все устроил, что с каждого члена общества по способностям спрашивали. А давали всегда по потребностям”.
И представлял Вася это справедливое общество. Вызывали бы его на заводе и спрашивали уважительно: “Чего вы умеете? Каковы ваши, господин Сидоров, способности? Вы не стесняйтесь! Ежели нет у вас способностей, то и леший с ними. К счастью, вас, таких вот гавриков, у нас миллионы. И есть кому способности показывать. Что у вас там с потребностями? Ну-к, выкладывайте”.
А Василий бы в ответ список потребностей вынимал своих. Мол, старался поубористее писать. И только про самые наиважные потребности обозначил. Про питание, жилье, досуг и противоположный пол. Будьте добры, исполняйте. И ему бы руку жали. А на список ставили резолюцию: “Выдать немедля”.
“Вот бы, - Вася и на работе мечтал, - мне бы в прошлое вернуться. И возглавить борьбу с буржуями. А то боролись, боролись, а получилась ерунда”. И пока мечтал - его на работе (на заводе, напомним, Вася трудился) отчитывали. Мол, нормы не выполняешь, спишь на станке (вопреки ТБ) и вообще - скоро выгоним мы тебя в три шеи. Надоел.
И Вася, чтобы не мешали ему мечтать, из цеха в один прекрасный день отправился куда глаза глядят. Найти чтобы себе место укромное - и там, в уединении полном, размышлять про мироустройство. То есть, выспаться и еще потребности свои продумать потщательнее. Чтобы ничего не упустить - если вдруг мироустройство как-то само вдруг поменяется. Чтобы все-все в список попало.
Сунулся он в небольшую и ржавую дверь. А дверь скрипнула и открылась. Вася аж испугался - вдруг привидение оттуда выскочит? Или, допустим, мастер цеха? Но вошел с бьющимся сердцем. И не зря - тепло в комнатушке и топчан в углу стоит. И какая-то кнопка красным горит у топчана. Вася на топчан взгромоздился, кепку под голову устроил. И спать изготовился. Чтобы потом, как выспится, над списком вдумчиво поработать. Пока поработает, так уже и день рабочий на заводе закончится. И можно измышления в автобусе продолжить. А потом и дома на диване. Улегся, но мешает ему кнопка красная - прямо в глаз светит. Матюкнулся Вася и шарахнул по ней - чтобы спать не мешала. “Никаких удобств, - пробурчал, - для трудового человека”.
И вдруг начала у Васи какая-то карусель в голове происходить. Замелькали всякие сюжеты. То морда динозавра промелькнет, то кепка Ильича, то барышня хлипкая в капоте. А потом хрясь - и сидит он на жестком стуле в прокуренном помещении.
- Товарищ Сидоров, - кто-то рядом противно хихикнул, - а вы, пожалуй, заснули, голубчик!
Вася подскочил. Комната - все та же. И топчан в углу. Но еще и людей полно. Все за столом круглым сидят. В дыму папиросном обсуждают чего-то. А хихикнул рыжий юноша в потрепанном студенческом мундире. Пальцы его в чернильных пятнах, а из кармана номер нелегальной газеты "Искра" торчит. Ехидная у студента физиономия - так и просит леща. Вася уж начал леща выписывать, но тут его голос остановил.
- У нашего товарища, - тетка в капоре и очках строго сказала. Это была Мария Игнатьевна, бывшая народоволка, - голодный, небось, обморок. И совестно над таким потешаться, Петя. Товарищ к нам из Томской губернии приехал. Опыт перенимать. Дорога-то дальняя. А вы ешьте, Василий, не смущайтесь нас. У нас тут все по-простому.
И рукой она на стола указала. А там на газетах с буквой “ъ” сухари лежали и перья луковые. И чайник еще стоял допотопный.
Вася руку протянул, взял луку. Пожевал его. Жует, а сам осматривается.
За столом человек десять сидит. Все с папиросами и одеты не по сезону. За окном пурга, а они в каких-то бабьих кофтах да пиджачках с заплатами. Вася прислушался. Говорили так, будто у Василия в голове побывали - и все идеи его про справедливое мироустройство слямзили.
- Мой дядя, - тетка очками сверкнула, - ходил в народ. И имел понимание - как с народом простым общаться. Чтобы наши идеи в головы народу втемяшить. А вы, товарищи? Без слез на прокламации не взглянешь ведь.
- Нынешние прокламации, - мужик с жидкой бородкой и в заношенной кофте застучал костлявыми пальцами по столу, - простому народу непонятные. Что вот это такое: "эксплуататорские парадигмы"? Надо излагать мысли внятнее. Обуховские рабочие готовы к стачке. Но наши шарады разгадывать не желают. Они за смену уставшие. И надо бы их подтянуть в умственном плане сначала.
И мужик кофту на груди поправил. Вася в кулачок ухмыльнулся - комичный этот мужик. Бороденкой трясет, в кофту заворачивается. Умственный какой нашелся. На завод бы его. Языком-то все горазды чесать.
Тут девушка тощая, с лихорадочным румянцем на впалых щеках, подскочила, случайно Васю задев локтем. Вася чуть луком не подавился.
- Позвольте, Федор, - горячо она залопотала, - невозможно нам опускаться до примитивных лозунгов! Еще Чернышевский писал…
- При всем уважении, Анна Семеновна, - бородатый еще сильнее пальцами колотить принялся, - но без понимания учения Маркса наша агитация повиснет в воздухе. И вам, как курсистке-бестужевке, грешно такое не понимать. Берусь составить кратенький катехизис… Мы протрем глаза пролетариям!
- Федя, - еще один мужик поднялся - здоровый лоб такой в косоворотке, - нужны не катехизисы, а стачка! План действий нужон! Бросай ты свои учительские замашки! Тебя за вольнодумие давно из учителей поперли! Пролетарии - не школяры, а ударная сила. Нам ток план действий дай.
- Какой план действий, - снова худосочная подпрыгнула, - ежели пока грамотой рабочий не овладеет - он до той поры во власти попов и хозяйской демагогии состоит!
Тут рыжий юноша, который леща выпрашивал, покраснел густо.
- Не краснейте, Петя, - девица ему сказала, - про ваше происхождение мы давно запамятовали. Нам оно безразлично.
- А чего он? Из буржуйских? - Василий обрадовался и руки потер. - То-то леща мне ему выписать охота!
- Нет, - тетка в капоре рыжего по маковке погладила. - Петя - бывший попий сын. Но с семьей порвал. Ныне - активный кружковец. Со студентами держит связь по печати прокламаций. А вы, Василий, лично какие соображения имеете? О чем томские товарищи толкуют? Как глядят на гегелевские категории?
- Так и глядят на эти крендельские, как вы выразились, категории, - Вася привстал. - От каждого, значит, по способностям. И каждому... это самое... по его потребностям. Вот так я вижу справедливое общество. И томские со мной согласные все.
Тетка в капоре хлопать в ладоши начала. И даже немного затряслась от восторга.
- Какая глубочайшая мысль, - воскликнула она, закатив глаза, - и возьмем мы ее на вооружение!
И дальше кружок этот начал горячиться, спорить, пальцами по столу колотить. Закипели споры о диалектическом материализме, о прибавочной стоимости, о том, что вернее - экономическая агитация или же политическая пропаганда. Все хором лопочат, подскакивают - и конца этой говорильне нет.
Вася поскучнел. Налил себе кипятка из чайника. Еще лука пожевал. Сухарь из тарелки стянул и в карман спрятал - мало ли как дальше жизнь повернется. И задремал вновь.
Очнулся он от скрипа двери. В комнатушку женщина зашла. Высокая и бледнолицая. В платке теплом. На носу - пенсне.
“Еще одна педагогиня безмужняя, - Вася сердито подумал, - и вот же людям делать нечего. Наработался - так и чеши домой. И отдыхай там у телевизора, планы по буржуинам строй. А эти прутся сюда и прутся. Говорят и говорят. Скушно. Лучше бы меня на тачку эту запулили сразу. Я бы там всем показал”.
А тетка платок сняла. И оказалась довольно молодой по возрасту. И фигуристая она такая. Похожая на одну кадровичку с завода. Та тоже с формами. Правда, без пенсне.
- А вот и Сонечка, - тетка в капоре бурно обрадовалась, - мы ждали вас! Филеров не приметили? Нет? Вот и ладненько. А это наш новый друг - Василий Сидоров. Проверенный товарищ, заводчанин из Томской губернии. Василий - это Софья Петровна. Сочувствует нашим идеям.
И дальше они давай обсуждать. Прибавочную стоимость, классовое сознание, диалектику и всякое такое. Софья Петровна тоже участвует. Пенсне пальчиком поправляет. И тоже "тачка да тачка".
Василий на нее полюбовался и опять засыпать начал. Сквозь дрему мяукнул, что буржуинов побороть очень просто. К станкам их приставить. И напугать увольнением. Ежели будут они на станках засыпать и нормы не выполнять.
Проснулся от тычка в бок. Попий сын склабился прямо Васе в лицо.
- А товарищ из Томской губернии, - в капоре тетка громко указывала, - как человек неприметный, и в городе нашем пока неизвестный, пусть шпиков высматривает. Справитесь, Василий?
Вася головой покивал. И все сразу встали, начали платки повязывать, кофты свои застегивать, в сюртуки и пиджачки укутываться. Васе выдали шаль женскую и шинель какую-то. Что под руку подвернулось.
Вышли из дому в морозную темень и разбрелись кто куда.
Василий шаль на глаза натянул. Шпиков начал высматривать - каждую редкую фигуру оглядывать подозрительно.
Софья Петровна с ним рядом вышагивала. Куталась в полулысую меховую накидку .
- Провожу, - предложил Василий. - Один черт - по улицам шататься. Шпиков ловить. Вы-то щас в постель теплую шмякнитесь. А у меня задание, черт его задери.
- Право, не стоит, - смутилась Соня, - я живу поблизости. И привыкла обходиться во всем сама.
- А вашей маме зять не нужен? - подмигнул Вася. - Сами-то, небось, в разводе состоите? Был бы муж, вы по кружкам вечерами не шастали. Борщ варили, ребятенку нос утирали.
- По положению я вдова, - серьезно ответила Соня, - а сама из обедневших дворян. Вопреки воле родителей замуж вышла за разночинца. И прониклась идеями о революции. Мечтаю о всеобщей стачке и равенстве для всех. Детей у меня пятеро. Носов не утираю - готовим стачку.
А Василий глаза из-под шали вытаращил - живая дворянка с ним запросто стоит. Хоть и обедневшая она вдова с кучкой детей.
- И я об этом мечтаю, - Вася признался. - Мне без тачки жизнь не мила. Я этих буржуинов сам, признаться, терпеть не могу. Каждому, так сказать, по потребностям.
А потом они распрощались. Соня, мелко перебирая ножонками, скрылась за дверью неприметного дома.
Василий принялся бродить по улицам. Подходил к редким прохожим - спросить не шпик ли он часом. А если прохожий растеряется, то взять его на заметку. Прохожие шарахались. Некоторые лезли на Васю с кулаками.
Через час озябший Вася поскребся к вдове. Та - судя по распущенным волосам и ночной сорочке под халатом - готовилась ко сну.
- А детишки где? - игриво подмигнул Вася. - У бабушки?
- Нет, - ответила вдова тихо. - У дедушки. По линии отца. Разбирают историческую миссию пролетариата.
- Спихнули, - заключил Вася. - Что ж, понимаю. Я и сам с детишками родными не виделся довольно давно.
- Вы вдовец? - спросила Соня.
- Я разведенец, - ответил Василий. - Почти то же самое, что разночинец. Но не забивайте головы, а лучше расскажите о предках. Чем они владеют-то? Газеты? Пароходы? Нефтедобыча? Балы, лакеи, юнкера? Булкой-то хрустите? Ну-к, признавайтесь. Тут все свои.
- Я отреклась от семьи, - Соня решительно ответила, - и всю себя отдала кружку.
- Вы же мать, - пристыдил Василий женщину. - И лучше бы вам не заниматься глупостями, а к родне поближе держаться. А я готовый вас поддерживать. Все же тяжело женщине одной противостоять трудностям жизни. Тем более сейчас. Ни электричества, ни водопровода. Как в каменном веке. Давайте помогу вещички собрать. И двинемтесь к вашим дорогим родственничкам. Тем, которые побогаче и смогут принять молодую семью в бедственном положении. То есть, Соня, нас с вами.
И Василий представил, как Соня поведет его во дворец какой-нибудь. И там их быстренько усадят за стол. После ужина - курение трубки. Далее - театр и шампанское. А потом сядут они с Соней на корабль. И уплывут в дальние страны. И будет Вася в далекой стране какие-нибудь воспоминания писать. И с тростью прогуливаться по променадам.
А Соня руки заламывать начала. “Ах, Василий, - причитала она тоненько, - вы ничего не понимаете. Я живу лишь стачками. Какая родня? Они мне чуждые идеологически. Я мечтаю лишь о равенстве и братстве. Я всю себя кружку...Всю, без остатка...”.
- Да бросьте вы, - отмахнулся Вася. - Лучше скажите: где фамильное серебро? Будете клювом щелкать - ваши же товарищи его и стащат. В интересах революции. Ну? Где цацки? Да не пучьте вы глазенок. Женюсь я. Женюсь по всей форме. И детишек усыновлю всех сразу. Где трое, там и еще пятеро. Сейчас у вашей родни перекантуемся, далее поплывем в Мексику. Или еще куда.
Соня начала вдруг кашлять. Потом зачем-то прокричала кукушкой.
Тут из темного угла рыжий студент выскочил. Который попий сын.
- Ага! - заорал он. - Попался, задрыга! Я тебя сразу расколол!
И Васю он скручивает в узел как-то. Дворянка многодетная визжит и сыну этому помогает. Василий немного поупирался да и сдался - обмяк и прикинулся спящим. Чтобы рыжий ему тумаков не надавал.
Пошушукались вдова с сыном - и из дому ушли. Вроде как за теткой в капоре, которая бывшая народоволка, отправились. Или за Федей с бородой.
А Вася сначала смирно лежал. "Лишь бы, - думал с испугом, - детину в косоворотке не приволокли". А потом поворочался и заснул уже по-настоящему. И снова в голове его цифры побежали. Динозавры скалятся, птеродактили клюются, девицы в кокошниках кружат, генсеки с трибун вещают.
Очнулся у себя на заводе - на топчане. Руку в карман Вася сунул - а там сухарь лежит. Подскочил, и из комнатушки бежать. Бежит, пыхтит, ругается. Только в автобусе отдышался. "Вернулся", - подумал с облегчением.
А дома, на диване, про буржуинов опять думать принялся. Думает - и досадно ему делается. Все бы, мол, получилось! Если бы Сонька не влезла. Ишь, влезла в дело со своим происхождением. Даже тут буржуины помешали Васе справедливый мир строить. Тот самый, в котором от каждого - по способностям. И каждому - по списку наиважнейших его потребностей.