Всё началось с того грязного слова, которое Таисия Марковна выкрикнула прямо в гостиной, когда Вероника расстелила на диване новый плед из «Ашана». Слово было короткое, солёное, из тех, что обычно произносят мужики в гаражах, а не пенсионерки в халате с турецкими огурцами.
— Что вы сказали? — Вероника застыла с подушкой в руках.
— Я сказала то, что думаю! — Свекровь прошлась по комнате, её тапки шлёпали по паркету, как пощёчины. — Возьмёшь кредит и купишь мне машину! Уже сил нет по автобусам мотаться!
Вероника опустила подушку. Медленно, будто боялась уронить что-то хрупкое внутри себя. За окном октябрьское солнце пробивалось сквозь тучи — такое же неуверенное, как её собственное дыхание.
— Павел ещё не вернулся из командировки, — проговорила она тихо. — Может, поговорим, когда он приедет?
— А зачем мне с ним говорить? — Таисия Марковна развернулась так резко, что полы халата взметнулись. — Ты жена, ты и решай! Или ты у нас так, для галочки, в этом доме живёшь?
Дальше память Вероники расползалась, как акварель под водой. Она помнила, как схватила сумку, ключи, как выбежала на улицу, где ветер трепал голые ветки каштанов. Помнила, как села в маршрутку номер тринадцать — несчастливое число, теперь она в это верила — и поехала через весь город, в Черёмушки, к Светке.
Светлана жила в хрущёвке на четвёртом этаже, без лифта. Когда открыла дверь в махровом халате, с сигаретой в зубах, Вероника почти упала ей на грудь.
— Верка, девочка моя, что случилось?
Они сидели на кухне, пили растворимый кофе из чашек с отбитыми краями. За окном гудели трамваи, где-то внизу орал пьяный мужик, требуя у кого-то двести рублей. Обычная жизнь обычного спального района.
— Она требует машину, — Вероника обхватила чашку обеими руками. — Просто так. Будто я ей должна.
— Должна! — Светка стряхнула пепел в блюдце. — Ты же невестка. А невестка — это рабыня нового поколения. Только в законе это не прописано.
— Я десять лет работаю медсестрой. Десять лет каждый рубль считаю. Мы с Пашкой только-только кредит за однушку закрыли. А она... она хочет «Киа Рио». Видела объявление, видите ли.
Светка затянулась, прищурилась.
— А Пашка что говорит?
— Пашка молчит. Всегда молчит, когда речь о матери. У него такая настройка с завода.
Они рассмеялись — коротко, зло, как смеются женщины, которые слишком много знают о мужчинах.
***
Павел вернулся через три дня. Приехал вечером, поставил в прихожей сумку, поцеловал Веронику в щёку — механически, как ставят галочку в списке дел. Она готовила ужин, резала помидоры, и нож скользил по доске с таким методичным стуком, что казалось — это не помидоры, а что-то другое она разделывает.
Таисия Марковна вошла на кухню, когда Павел уже сидел за столом.
— Сынок, ты ей сказал?
Вероника замерла над сковородой. Картошка шипела в масле, пахло луком и чем-то горелым.
— О чём, мам?
— О машине. Я же просила передать, что мне нужна машина.
Павел посмотрел на жену. В его взгляде было всё — усталость, раздражение, и главное — просьба не устраивать скандал. Не сейчас. Не когда он только вернулся.
— Мама, мы обсудим это позже.
— Позже, позже! — Таисия Марковна опёрлась о стол. — Мне шестьдесят второй год! Сколько мне ждать этого «позже»? Я всю жизнь на вас положила, а теперь даже нормально до поликлиники доехать не могу!
— На автобусе доехать нельзя? — Вероника развернулась от плиты.
— Ты ещё скажи, что мне на такси разоряться! Или пешком ковылять! Нинке из соседнего подъезда сын машину купил, а мой что — хуже?
Павел потёр переносицу. Этот жест Вероника знала наизусть. Сейчас он скажет что-то про усталость, про то, что надо подумать, и всё снова зависнет в этом мутном болоте нерешённости.
— Мам, я только приехал...
— Вот именно! Приехал и сразу — к жене под каблук!
Что-то лопнуло в Веронике. Не сразу, не мгновенно — скорее, как лопается шар, который слишком долго надували. Она выключила плиту, сняла фартук, повесила его на крючок.
— Таисия Марковна, — голос её был тихим, но в этой тишине была такая злость, что свекровь замолчала. — Вы хотите машину?
— Хочу.
— «Киа Рио», да?
— Ну... можно и другую. Главное, чтобы новая.
— Отлично. Покупайте.
Таисия Марковна моргнула.
— Как это — покупайте?
— Вот так. У вас пенсия двадцать три тысячи. Копите. Или берите кредит. Банки пенсионерам дают, я слышала.
— Ты... ты что себе позволяешь?!
— Я позволяю себе сказать правду. Мы с Павлом пять лет выплачивали ипотеку. Я работаю в две смены. Покупаю одежду в «Секонд-хенде». Последний раз в отпуске были несколько лет назад. И теперь вы хотите, чтобы я взяла кредит на машину, которая вам нужна, чтобы ездить в поликлинику раз в месяц?
Павел встал из-за стола.
— Вероника, прекрати...
— Нет, Паша, не прекращу. Я устала молчать. Твоя мама живёт с нами три года. Три года я готовлю то, что она любит, слушаю, как ей не нравится моя причёска, моя работа, мои друзья. Три года я терплю. Но это — последняя капля.
— Как ты смеешь! — Таисия Марковна схватилась за спинку стула. — Я тебя вырастила!
— Вы вырастили Пашу. Меня вырастила моя мама. И она никогда не требовала от меня машину.
Ночью Вероника не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок, слушала, как Павел дышит рядом. Он молчал весь вечер после скандала. Просто сидел в комнате, смотрел в телефон, а она собирала вещи в сумку — не много, только самое нужное.
— Ты правда уходишь? — спросил он, когда она застегнула молнию.
— На несколько дней. Поживу у Светки.
— Из-за машины?
— Не из-за машины. Из-за того, что ты молчишь.
Он открыл рот, но ничего не сказал. И это было хуже любых слов.
Она ушла рано утром. Таисия Марковна ещё спала, во всяком случае, из её комнаты не доносилось ни звука. Вероника вызвала такси через приложение, вышла на улицу, где уже начинался рассвет — бледный, нерешительный, пахнущий октябрём и мокрыми листьями.
У Светки она прожила неделю. Ходила на работу, возвращалась, ужинали вместе, смотрели сериалы. Павел звонил дважды. Первый раз сказал, что мама обиделась. Второй раз спросил, когда она вернётся.
— Когда ты научишься говорить «нет» своей матери, — ответила она и положила трубку.
Прошло ещё две недели
Вероника уже всерьёз думала о съёме отдельной квартиры, когда Павел приехал к Светке сам. Стоял на пороге, в старой куртке, с пакетом в руках.
— Можно войти?
Светка посмотрела на Веронику, та кивнула.
Они сидели на той же кухне, пили тот же кофе. Павел долго молчал, потом достал из пакета папку.
— Это мама. Договор аренды квартиры. Она переезжает. Нашла однушку рядом с поликлиникой.
Вероника взяла папку, полистала.
— Сама решила?
— Я решил. Сказал ей, что если она хочет жить с нами, то забудет про машину. А если хочет машину — пусть живёт отдельно и сама решает свои вопросы.
— И она согласилась?
— Она орала три часа. Потом согласилась.
Вероника отпила кофе. Он был горьким, слишком крепким, но она допила до дна.
— А машину?
— Никакой машины. Ей автобус ближе будет, чем нам.
Светка усмехнулась и вышла из кухни, оставив их вдвоём.
— Прости, — сказал Павел. — Я идиот. Боялся с ней говорить. Всю жизнь боялся.
— Я знаю.
— Ты вернёшься?
Она посмотрела на него — на этого мужчину, с которым прожила двенадцать лет, родила ребёнка, пережила ипотеку и три переезда. Он был не идеален. Но он научился говорить «нет».
— Верусь, — сказала она. — Но только если ты пообещаешь, что больше никогда не будешь молчать, когда нужно говорить.
— Обещаю.
Они обнялись посреди чужой кухни, и в этом объятии было что-то новое — не страсть, не любовь из романов. Просто усталое, выстраданное понимание, что семья — это не те, кто рядом просто так. А те, кто готов защищать друг друга. Даже от собственных родителей.
Таисия Марковна съехала через месяц. Уезжая, она не попрощалась с Вероникой, только сказала Павлу, что он выбрал не ту женщину. Павел промолчал. А вечером, когда они остались вдвоём в своей квартире — впервые за три года вдвоём, — он открыл вино, и они сидели на том самом диване с пледом из «Ашана», смотрели в окно на ночной город.
— Знаешь, — сказала Вероника, — а ведь она была права в одном.
— В чём?
— Машина действительно нужна. Нам. Я устала на трёх автобусах до работы ездить.
Павел засмеялся. Впервые за долгое время — искренне, громко.
— Тогда будем копить. Вместе.
— Вместе, — согласилась она и пригубила вино.
За окном горели фонари, шумел город, жила своей бесконечной жизнью эта огромная бетонная река. Но в их маленькой квартире было тихо и спокойно. Наконец-то спокойно.
Без машин. Без кредитов. Без чужих требований.
Просто они вдвоём. И этого было достаточно.