— Ну чего вылупился на меня? Не собираюсь я доедать объедки после твоей мамы! — закричала жена.
Тарелка с недоеденным борщом стояла на столе между ними, как граната без чеки. Красные разводы жира на поверхности бульона застыли жирными кольцами — свидетельство того, что суп давно остыл. Кира швырнула ложку в раковину так, что та отскочила и упала на пол со звоном.
— Ты о чём вообще? — Вадим отшатнулся, будто его ударили. — Какие объедки?
— Да все твои объедки! — Кира развернулась к нему, и в этом движении было столько накопленной ярости, что он почувствовал, как внутри что-то сжимается. — Три года я доедаю то, что она для тебя готовит. Три года я живу в этой квартире, где каждая вилка, каждая чашка — всё с её благословения!
Вадим молчал, потому что не знал, что сказать. Потому что впервые за долгое время увидел жену не той покладистой Кирой, которая улыбалась его матери и кивала на все её советы. Перед ним стояла другая женщина — с размазанной тушью под глазами, с дрожащими губами, с руками, которые она сжимала в кулаки.
За окном моросил октябрьский дождь. Серый, нудный, бесконечный. Такой же серой казалась их жизнь в этой двухкомнатной квартире на четвёртом этаже хрущёвки. Мать приезжала каждую субботу с кастрюлями — то борщ, то котлеты, то пироги с капустой. И Кира улыбалась, благодарила, раскладывала по контейнерам. А потом, когда свекровь уезжала, молча разогревала и ела. Ела то, что не нравилось. Ела потому, что выбросить — значит устроить скандал.
— Я пойду на улицу, — Кира схватила куртку с вешалки.
— Ты куда? Дождь же!
— А мне плевать!
Дверь хлопнула так, что дрогнули стены.
Кира спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта. Ноги несли сами — прочь, подальше, куда угодно. Дождь сразу ударил по лицу холодными каплями, промочил джинсы и кроссовки, но ей было всё равно. Она шла по знакомым дворам, мимо детской площадки с ржавыми качелями, мимо продуктового магазина, где по вечерам толпились подростки с банками колы.
«Объедки». Это слово вырвалось само, но теперь оно звучало в голове снова и снова. Потому что так оно и было. Её жизнь — это объедки. Чужие остатки, которые ей подсовывают с улыбкой: на, доешь, не пропадать же добру.
Квартира — от его родителей. Мебель — тоже. Даже постельное бельё, на котором они спали в первую брачную ночь, было куплено его матерью. «Я же знаю, какое бельё хорошее, а какое нет, дочка», — говорила свекровь, гладя Киру по плечу. И Кира кивала. Потому что как можно возражать, когда тебе дарят целую квартиру?
Она дошла до автобусной остановки и остановилась под навесом. Мимо проехала маршрутка — номер восемнадцать, та, на которой она ездила на работу. В офис, где она последние два года работала бухгалтером. Работа скучная, серая, но зарплата стабильная. Хотя половину уходила на продукты и коммуналку — Вадим говорил, что так правильно, что семейный бюджет должен быть общим.
Общим. Только почему-то его зарплата оставалась на его карте, а её уходила в общий котёл.
Кира достала телефон. Экран засветился — одиннадцать вечера. Три пропущенных от Вадима. Она не стала слушать. Вместо этого открыла контакты, промотала вниз и остановилась на имени: Ника.
Подруга детства. Они не виделись почти год — после свадьбы Кира словно растворилась в новой жизни, в новой семье. Ника писала, звала встретиться, но Кира отвечала дежурными фразами: занята, потом, как-нибудь.
Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение.
«Можно к тебе?»
Ответ пришёл через минуту.
«Жду».
Ника жила на другом конце города, в новостройке у метро «Речной вокзал». Кира села в автобус, стряхнув воду с волос. Салон был полупустой — несколько усталых людей дремали у окон, старушка с авоськой что-то бормотала себе под нос. Автобус тронулся, и Кира прислонилась лбом к холодному стеклу.
Телефон завибрировал. Вадим.
«Где ты? Я волнуюсь».
Она не ответила. Смотрела на огни города за окном — яркие витрины круглосуточных магазинов, неоновые вывески кафе, мокрый асфальт, отражающий свет фонарей. Где-то там, в этом городе, жили другие люди. Люди, которые не ели чужие борщи и не жили в чужих квартирах. Люди, у которых была своя жизнь.
Когда она вышла на нужной остановке, дождь уже почти прекратился. Ника ждала у подъезда — в домашних штанах и старой толстовке, с чашкой дымящегося чая в руках.
— Ты вся мокрая, — она обняла Киру, не обращая внимания на воду. — Идём, я приготовила тебе ванну.
Они поднялись на восьмой этаж. Квартира Ники была маленькой — однушка, но уютной. Книги на полках, фотографии на стенах, запах лаванды от свечей. Здесь пахло чужой жизнью, и от этого Кире стало невыносимо больно.
— Что случилось? — Ника налила ей чай и села рядом на диван.
— Я накричала на мужа, — Кира обхватила чашку руками. — Из-за борща. Из-за чёртового борща, который привезла его мать.
— И?
— И я поняла, что это не из-за борща. — Голос сорвался. — Это из-за всего. Я не живу, Ник. Я существую в какой-то чужой декорации.
Ника молчала. Она умела молчать так, что хотелось говорить дальше.
— Его мать приезжает каждую субботу. Каждую! Приносит еду, проверяет, как я убираюсь, даёт советы. А Вадим... он просто кивает. Он никогда не встаёт на мою сторону. Никогда.
— Ты ему говорила?
— Пыталась. Он отмахивается. Говорит, что мать старается, что ей тяжело без папы. — Кира сделала глоток. Чай обжёг язык, но она не остановилась. — Я устала быть благодарной. Устала улыбаться и терпеть.
— Тогда не терпи.
— Легко сказать.
— Нет, серьёзно. — Ника наклонилась ближе. — Ты же понимаешь, что если сейчас не остановишь это, то через десять лет будешь сидеть в той же квартире и доедать те же борщи? Только уже не его матери, а свои собственные — потому что забудешь, как иначе.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и правдивые.
Кира закрыла глаза. В голове пульсировала мысль: что, если Ника права? Что, если она уже превращается в ту женщину, которой поклялась никогда не становиться?
— Мне страшно, — прошептала она.
— Знаю.
— Я не знаю, что делать.
— Пока не надо ничего решать. — Ника накрыла её руку своей. — Побудь здесь. Выспись. А утром посмотрим.
Кира осталась. Легла на диван под тёплым пледом и смотрела в потолок, слушая, как за окном снова начался дождь. Телефон завибрировал ещё раз — Вадим. Потом ещё. Она выключила звук и отвернулась к стене.
В голове крутилась одна мысль: может, это не про борщ. Может, это про то, что она забыла, кто такая Кира. Та девчонка, которая мечтала путешествовать, которая хотела открыть свой магазин винтажной одежды, которая любила танцевать под дождём.
Где она? Куда исчезла?
Утром Кира проснулась от запаха кофе. Ника уже сидела на кухне, листая что-то в планшете.
— Доброе, — она кивнула на вторую чашку. — Пей, пока горячий.
Кира села напротив, укутавшись в плед. Голова гудела, глаза опухли от слёз. Телефон она так и не включала.
— Слушай, — Ника отложила планшет. — Помнишь Светку Воронину? Она вчера написала. Ищет компаньона для кафе в Тбилиси.
— Тбилиси? — Кира моргнула. — При чём тут я?
— При том, что ты пять лет назад бредила Грузией. Хотела туда уехать, учить язык, открывать своё дело.
— Это было давно.
— Три года назад. До свадьбы.
Кира замолчала. Да, было. Она собирала деньги, учила грузинский по приложению, составляла бизнес-план. А потом появился Вадим — надёжный, спокойный, правильный. И мама сказала: «Наконец-то ты остепенилась». И Кира решила, что мечты — это блажь, а настоящая жизнь — вот она, в этом городе, с этим мужчиной.
— Я не могу просто взять и уехать, — проговорила она.
— Почему?
— У меня муж. Работа. Квартира...
— Чужая квартира, — поправила Ника. — Работа, которую ты терпеть не можешь. И муж, который не слышит тебя даже когда ты кричишь.
Кира посмотрела в окно. За стеклом расползался рассвет — бледный, неуверенный, октябрьский. Город просыпался медленно, нехотя.
— Я подумаю, — сказала она наконец.
Домой вернулась после обеда. Вадим сидел на кухне, мрачный, с телефоном в руках. Когда она вошла, он вскочил.
— Где ты была? Я всю ночь не спал!
— У Ники.
— Ты хоть понимаешь, как я волновался? Мама звонила, спрашивала, что случилось. Я не знал, что ей сказать!
— Мама, — повторила Кира тихо. — Всегда мама.
— При чём тут мама?
— При том, — она скинула куртку, — что мы живём не вдвоём, Вадим. Мы живём втроём. Только я об этом узнала последней.
Он молчал. И в этом молчании была вся правда их брака.
— Я уезжаю, — сказала Кира.
— Куда?
— В Грузию. Тбилиси.
Вадим уставился на неё так, будто она сошла с ума.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Когда?
— Через две недели. Может, раньше.
— А как же я? Как же квартира? Как же... мы?
Кира подошла к столу. Та самая тарелка с борщом всё ещё стояла там, только теперь жир застыл ещё толще, а на поверхности плавала плесневая плёнка.
— Видишь это? — она ткнула пальцем в тарелку. — Вот это и есть мы. Что-то, что давно испортилось, но все делают вид, будто этого не замечают.
Вадим побледнел.
— Ты не можешь просто взять и уехать! У нас же планы были! Дети, ипотека...
— Чужие планы, — перебила Кира. — Твои. Твоей мамы. Но не мои.
Она развернулась и пошла в спальню. Достала из шкафа старый рюкзак — тот самый, с которым собиралась в путешествия, когда ещё верила, что жизнь может быть другой. Начала складывать вещи. Не всё — только самое нужное.
Вадим стоял в дверях и смотрел.
— Я думал, ты любишь меня, — сказал он глухо.
Кира остановилась. Повернулась к нему.
— Наверное, любила. Когда-то. Но потом я начала любить покой. Стабильность. Одобрение твоей мамы. И где-то в этом процессе перестала любить себя.
Через два дня она подала заявление на увольнение. Через неделю купила билет. Ника помогла связаться со Светкой — та ждала, обещала помочь с жильём и документами. Вадим пытался отговорить, потом злился, потом замолчал. Его мать приезжала, плакала, говорила про неблагодарность и легкомыслие. Кира слушала и кивала, но внутри уже была далеко.
В день отъезда она встала рано. Собрала последние вещи, заказала такси. Вадим спал — он не вышел попрощаться. Может, обиделся окончательно. А может, просто не знал, что сказать.
Кира оставила на столе ключи от квартиры и записку: «Спасибо за эти годы. Прости, что не могу остаться».
В аэропорту она села у окна и смотрела на взлётную полосу. Сердце колотилось где-то в горле — от страха, от предвкушения, от того, что впервые за долгое время она делала выбор сама.
Самолёт взлетел. Город остался внизу — серый, знакомый, чужой. Кира закрыла глаза и вдруг почувствовала, как что-то внутри распрямляется. Будто она всё это время ходила согнувшись, а теперь наконец выпрямилась.
В Тбилиси было тепло. Светка встретила с цветами и вином, показала маленькую квартиру в старом районе Сололаки — с балконом, с которого виднелись красные крыши и гора Мтацминда.
— Завтра пойдём смотреть помещение под кафе, — говорила Светка, разливая вино. — Там жуткий ремонт нужен, зато дёшево. И вид классный.
Кира кивала, улыбалась, но мысли были не о кафе. Они были о том, что она здесь. Что она сделала это. Что всё действительно может быть по-другому.
Ночью, когда Светка ушла, Кира вышла на балкон. Город дышал тёплым ветром, где-то внизу играла музыка, пахло хачапури и вином. Она достала телефон — там было двенадцать сообщений от Вадима. Одно от его матери. И одно от незнакомого номера.
«Это доктор Соколова из женской консультации. Пожалуйста, перезвоните. Это срочно».
Кира замерла. Вспомнила — за неделю до отъезда сдавала анализы. Обычная проверка, ничего особенного. Или нет?
Пальцы дрожали, когда она набирала номер.
— Алло?
— Это Кира Белова. Вы мне писали.
— Да, минуточку. — Шорох бумаг. — Кира Александровна, мы получили результаты ваших анализов. Вам нужно срочно приехать на консультацию.
— Что-то случилось?
Пауза.
— У вас беременность. Срок небольшой, около шести недель.
Мир качнулся. Кира схватилась за перила балкона.
— Это точно?
— Абсолютно. Но есть нюанс. Показатели гормонов... нестандартные. Нужно дополнительное обследование. Вы где сейчас находитесь?
— В Грузии.
— Что?
— Я уехала. Из страны.
Снова пауза, на этот раз длиннее.
— Тогда найдите хорошую клинику там и покажите эти результаты. Я скину вам на почту. И, Кира Александровна... берегите себя.
Связь прервалась.
Кира опустилась на холодный пол балкона и обхватила колени руками. Беременность. Ребёнок. От Вадима.
За спиной, в тёплой грузинской ночи, началась новая жизнь. Та, за которой она приехала. Та, которую выбрала сама.
А внутри, под сердцем, билась другая жизнь. Та, которую она не выбирала.
И Кира вдруг засмеялась — тихо, судорожно, до слёз. Потому что всё оказалось не так просто. Потому что от прошлого не убегают — его носят с собой. Иногда буквально.
Она сидела на балконе до рассвета, обняв себя за плечи, и смотрела на чужой город. А когда солнце поднялось над Мтацминдой, залив улицы золотым светом, Кира достала телефон и написала Вадиму:
«Нам нужно поговорить».
Новая жизнь только начиналась. Но, похоже, старая ещё не закончилась.
Вадим ответил через час.
«Я знал, что ты вернёшься».
Кира перечитала сообщение три раза. В каждом слове чувствовалось самодовольство — он думал, что победил. Что она сломалась, испугалась, поняла свою ошибку.
«Я не возвращаюсь. Мне нужно кое-что тебе сказать».
Точки, показывающие, что он печатает, мигали бесконечно долго.
«Говори».
Кира смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Она могла написать сейчас — про беременность, про анализы, про то, что всё изменилось. Но что-то останавливало её. Какое-то смутное чувство, что если она скажет это сейчас, то окажется в той же самой ловушке. Только теперь выбраться будет ещё сложнее.
«Не по переписке. Приезжай».
«В Грузию? Ты серьёзно?»
«Да».
Он замолчал. Кира выключила телефон и пошла в душ. Горячая вода смывала усталость бессонной ночи, но не тревогу. Беременность. Шесть недель. Это было ещё до её срыва, до скандала, до того самого борща. Значит, когда она кричала на Вадима, когда пакировала вещи, когда покупала билет — внутри уже был кто-то ещё.
«Нестандартные показатели», — сказала врач. Что это означает? Патология? Угроза? Или что-то другое?
Кира вытерлась, накинула халат и вышла на кухню. Светка уже сидела там с ноутбуком и круассаном.
— Слушай, я нашла помещение, — она развернула экран. — Смотри, какая красота! Арочные окна, высокие потолки. Правда, проводку менять надо полностью, но...
— Света, — перебила Кира. — Я беременна.
Круассан замер на полпути ко рту.
— Что?
— Узнала вчера. Шесть недель.
Светка медленно опустила еду на тарелку.
— И что ты будешь делать?
— Не знаю, — Кира села напротив. — Честно. Понятия не имею.
— А он в курсе?
— Нет. Я позвала его сюда. Хочу сказать лично.
— Зачем?
Вопрос повис в воздухе. Действительно, зачем? Она могла бы решить всё сама. Вадим был за тысячи километров, он бы и не узнал. Но что-то внутри требовало честности. Не перед ним — перед собой.
— Потому что я должна понять, — сказала Кира медленно, — хочу ли я иметь с ним что-то общее. Даже если это ребёнок.
Вадим прилетел через три дня. Кира встретила его в аэропорту — он вышел из зоны прилёта бледный, осунувшийся, с огромными синяками под глазами. Увидев её, остановился.
— Привет, — сказал несуверенно.
— Привет.
Они ехали в такси молча. Водитель что-то напевал по-грузински, за окном мелькали яркие вывески, узкие улочки, балконы с вьющимся виноградом. Вадим смотрел по сторонам, и Кира видела, как он пытается понять — что она нашла здесь такого, чего не было дома.
В кафе на площади Свободы они заказали вино и хинкали. Вадим не притронулся к еде.
— Так что ты хотела сказать? — спросил он наконец.
Кира допила вино. Поставила бокал на стол.
— Я беременна.
Лицо Вадима прошло через десяток эмоций — от шока до радости, от радости до растерянности.
— То есть... ты вернёшься? Мы будем...
— Я не вернусь, — перебила она. — Совсем. Никогда.
— Но ребёнок!
— Я ещё ничего не решила.
Он побледнел ещё сильнее.
— Ты не сможешь без меня…
— Смогу. И я хотела, чтобы ты знал. Это будет только мой ребёнок. Не наш. Мой. Я воспитаю его здесь, без тебя, без твоей матери, без того мира, из которого я ушла.
Вадим молчал. Смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Почему? — выдавил он наконец. — Почему ты так меня ненавидишь?
— Я не ненавижу тебя, — Кира покачала головой. — Я просто поняла, что мы не подходим друг другу. Ты хороший человек, Вадим. Но ты никогда не видел меня. Ты видел удобную жену, которая впишется в твою жизнь. А я хотела свою.
— И нашла её? Здесь?
Кира оглянулась. Площадь жила своей шумной жизнью — туристы фотографировались у фонтана, уличные музыканты играли что-то зажигательное, официанты сновали между столиками. Пахло хачапури, вином и свободой.
— Не знаю, — призналась она. — Возможно. Но хотя бы я ищу.
Вадим улетел обратно на следующий день. Перед отъездом он обнял её — неловко, быстро.
— Если ты так решила, то знай, — сказал он. — Я буду помогать. Деньгами, как смогу.
— Хорошо.
— И Кира... прости. За всё.
Она кивнула. Смотрела, как он проходит контроль, как исчезает за поворотом. И чувствовала только облегчение.
Через неделю она пошла в клинику. Грузинский врач — пожилая женщина с добрыми глазами — долго изучала анализы из России.
— Нестандартные показатели, — пробормотала она. — Сейчас сделаем УЗИ.
Кира легла на кушетку. Холодный гель на животе, датчик, экран, на котором ничего не понятно.
— Вот, — врач ткнула пальцем в экран. — Видите?
— Что?
— Двойня. У вас будет двойня.
Мир снова качнулся.
— Что?
— Два плодных яйца. Вот поэтому показатели такие. Поздравляю.
Кира вышла из клиники в каком-то оцепенении. Села на скамейку в парке Рике, смотрела на Куру, на мост Мира, на старый город на противоположном берегу. Двойня. Два ребёнка.
Она засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Несколько прохожих оглянулись, но ей было всё равно.
Какая ирония. Она убежала от одной жизни — а получила две. Сразу.
Вечером она позвонила Нике.
— У меня для тебя новость, — сказала Кира.
— Страшная?
— Безумная.
— Колись.
— Я беременна. Двойней.
Тишина на том конце провода.
— Ты точно?
— Да. Я справлюсь. Не знаю как, но справлюсь.
— А Вадим?
— Он в прошлом. Навсегда.
— Ты потрясающая, — сказала Ника тихо. — Ты это знаешь?
— Нет. Но хочу верить.
Через месяц они с Светкой открыли кафе. Маленькое, на двадцать мест, с верандой и видом на Мтацминду. Назвали его просто — «Дом». Потому что это было то, что Кира строила для себя. Своими руками, своими силами.
Живот ещё не было видно, но она уже чувствовала — внутри растёт что-то новое. Не просто дети. Новая жизнь. Её собственная.
Однажды вечером, закрывая кафе, Кира стояла у окна и смотрела на огни города. Телефон завибрировал — сообщение от незнакомого номера.
«Привет. Это Роман, сосед снизу. Вы роняли книгу сегодня утром у подъезда. Я поднял. Когда удобно забрать?»
Кира усмехнулась. Не роняла она никакую книгу.
«Спасибо, но это не моё».
«Точно? Там на форзаце написано "Кире от Ники". Подумал, это вы».
Она нахмурилась. Вышла на лестничную площадку. У её двери действительно стояла книга — потрёпанный томик Ахматовой. Открыла — знакомый почерк Ники: «Кире. Чтобы помнила, что жизнь — это стихи, а не инструкция».
Дверь этажом ниже приоткрылась. Мужчина лет тридцати пяти, в домашних штанах и футболке, с растрёпанными волосами.
— Нашли? — улыбнулся он.
— Да. Спасибо.
— Не за что. Я Роман.
— Кира.
Они постояли в неловком молчании.
— Вы давно здесь живёте? — спросил он.
— Месяц.
— Ага. Я тоже недавно. Полгода всего. — Он почесал затылок. — Слушайте, а вы случайно не вы из того кафе? «Дом»? Я там был пару раз. Классный хачапури.
— Моё кафе, — сказала Кира.
— Серьёзно? Круто. — Он замолчал, потом добавил: — Если что, я архитектор. Если понадобится что-то переделать, обращайтесь.
— Хорошо.
Кира поднялась к себе. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Улыбалась.
Новая жизнь, новый город, новые люди. И внутри — два маленьких существа, которые ещё не знают, в какой невероятный мир они придут.
Она легла на диван, положила руку на живот.
— Ну что, малыши, — прошептала она. — Держитесь крепче. У нас с вами будут приключения.
За окном Тбилиси дышал тёплой ночью. Где-то играла музыка, где-то смеялись люди, где-то кто-то начинал свою историю.
А Кира закрыла глаза и подумала: никакие объедки. Больше никогда. Только своя жизнь. Своя еда. Свой выбор.
И пусть впереди неизвестность — она больше не боялась.
Потому что наконец-то стала автором собственной истории.