— Ну и получила я наследство! А тебе-то что? Вали к своей маме и прячься у неё под юбкой! — рявкнула Лариса, швыряя ключи от квартиры на комод так, что рамка с их свадебной фотографией опасно качнулась.
Антон стоял посреди прихожей с пакетами из «Пятёрочки» в обеих руках и смотрел на жену так, будто видел её впервые. Может, и правда впервые. Потому что эта женщина с горящими глазами и накрашенными губами, от которой пахло каким-то дорогим парфюмом вместо привычной «Красной Москвы», была совсем не та Лариса, с которой он прожил двадцать три года.
— Ларка, я просто спросил, сколько денег... — начал было он, но жена развернулась к нему всем корпусом, и Антон замолчал.
Три дня назад умерла тётя Соня. Двоюродная сестра Ларисиного отца, старая дева, жившая одна в двухкомнатной квартире на Преображенке. Антон её видел всего пару раз — сухонькая старушка с цепкими глазами, которая каждый раз при встрече говорила Ларисе: «Ты у меня одна. Совсем одна осталась из всех».
А теперь вот... наследство.
Лариса прошла на кухню, даже не разуваясь. Каблуки цокали по линолеуму. Новые туфли. Антон заметил. И пальто новое — бордовое, с поясом. Когда она успела?
— Завтра еду документы оформлять, — бросила Лариса через плечо, наливая себе воду из кулера. — К нотариусу. Потом в Росреестр. Соберу бумаги все.
Антон поставил пакеты на пол, прислонился к дверному косяку.
— И что ты собираешься делать? Квартиру продавать будешь?
Лариса обернулась. Посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. И усмехнулась.
— А вот это, Антон, не твоё дело. Совсем не твоё.
Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Неужели вот так? Двадцать три года вместе, и вдруг — «не твоё дело»?
— Как это не моё? Мы же семья...
— Семья, — передразнила Лариса. — Семья. А когда твоя мамаша каждый месяц себе на лекарства требует, мы тоже семья? А когда она мне указывала, как борщ варить и как дочь растить — мы тоже были семья?
Вот оно. Начинается. Зинаида Ивановна. Свекровь. Вечная песня.
— Мама ничего плохого не...
— Молчи! — Лариса ударила ладонью по столу. — Молчи, слышишь! Двадцать три года я терпела! Двадцать три года жила в этой... в этой конуре на окраине, потому что тебе так удобно — рядом с мамой! Двадцать три года выслушивала её советы, как мне одеваться, что готовить, когда ложиться спать!
Антон молчал. Потому что возразить было нечего. Зинаида Ивановна и правда любила всё контролировать. Но она же мать...
— А теперь, — Лариса подошла ближе, и Антон увидел в её глазах что-то новое, незнакомое, — теперь у меня есть своё. Моё! Понимаешь? Не наше. Не твоё. Моё!
Она выдохнула, отошла к окну. За окном темнел вечерний двор — детская площадка, гаражи, тополя. Их район. Их жизнь.
— Я устала, Антон. Так устала, что сил нет. Каждый день одно и то же. Работа, дом, твоя мать, опять работа. Я в аптеке за прилавком стою с восьми до семи. Ноги гудят. Спина болит. А прихожу домой — она уже тут, на кухне сидит. Ждёт. «Ларисочка, а что на ужин? А почему так поздно? А Антоша не ел ещё».
Антон открыл рот, но Лариса подняла руку.
— Не надо. Не надо говорить, что она помогала. Да, помогала, когда Катька маленькая была. Но она не помогала — она управляла. Всем. Всеми нами. И ты... ты всегда на её стороне.
— Это не так...
— Так! — выкрикнула Лариса. — Всегда так было! Помню, как она при мне сказала, что я тебе не пара. Что я из простой семьи, что отец мой алкоголик был. Это она при мне сказала, понимаешь? При мне!
Антон помнил тот случай. Десять лет назад. Тогда Лариса три дня молчала. А потом как будто забыла. Но нет, не забыла. Копила всё внутри.
— Завтра я поеду к нотариусу, — повторила Лариса тише. — Оформлю всё на себя. Тётя Соня завещала квартиру мне. Мне одной. И я решу, что с ней делать. Может, продам. Может, сдавать буду. А может...
Она замолчала, и в этой паузе Антон вдруг понял. Понял по тому, как она стоит спиной к нему, как напряжены её плечи, как она вцепилась в подоконник.
— Может, переедешь туда, — договорил за неё он.
Лариса не ответила. И это было страшнее любых слов.
Антон позвонил матери в девятом часу вечера. Лариса заперлась в комнате — стучала по клавиатуре ноутбука, что-то искала в интернете. Про оформление наследства, наверное.
— Мама, можно к тебе зайти?
— Сейчас? Антоша, уже поздно... Что-то случилось?
— Да так... Поговорить надо.
Зинаида Ивановна жила через три дома от них. Хрущёвка пятиэтажная, второй этаж, такая же квартира, как у них. Только в подъезде светло, консьержка сидит, подметено всё. А у них — хоть глаз выколи, лампочки воруют постоянно.
Мать открыла сразу, будто у двери ждала. В халате синем, волосы седые уложены аккуратно.
— Заходи, заходи. Чай поставлю.
Антон прошёл на кухню, сел за стол. Тот же клеёнчатый стол, что и в детстве. Те же занавески в цветочек. Тот же запах — борща, стирального порошка и чего-то ещё, материнского.
— Что случилось? — Зинаида Ивановна поставила перед ним кружку с чаем, села напротив. — С Ларисой что-то?
— Она... Тётя её умерла. Соня.
— Ну да, я знаю. На похоронах-то я была. И что?
— Квартиру ей завещала. Двухкомнатную на Преображенке.
Мать замерла с чашкой в руках. Потом медленно поставила её на стол.
— Квартиру? Ларисе? Одной?
— Ей одной.
Зинаида Ивановна откинулась на спинку стула, поджала губы. Антон знал это выражение лица. Знал с детства. Мать думала. Считала. Планировала.
— И что она собирается делать?
— Не знаю. Говорит, что это её дело. Только её.
— Ах вот как! — Мать усмехнулась. — Значит, её дело. А когда мы ей на свадьбу давали, на шифоньер, на шторы? Это тоже только её дело было?
— Мам...
— Не перебивай! — Зинаида Ивановна встала, прошлась по кухне. — Я сразу говорила — не пара она тебе. Не пара! Из неблагополучной семьи девка, отец пил, мать рано умерла. Какое там воспитание? Какая культура?
— Мама, при чём тут это?
— При том! — Она обернулась к нему, и глаза у неё были жёсткие, колючие. — Теперь она деньги почуяла. Теперь у неё нос задерётся. Вот увидишь. Она тебя бросит, Антоша. Бросит и уйдёт. Такие женщины только этого и ждут — повода.
Антон потёр лицо руками. Голова раскалывалась.
— Она не такая...
— Такая! Я людей насквозь вижу. Я же сразу поняла, когда ты её привёл. Но ты не слушал. Влюбился, ослеп. А теперь пожинаешь.
Антон допил чай, встал.
— Я пойду, мам.
— Постой, постой... — Зинаида Ивановна схватила его за руку. — Слушай меня внимательно. Эта квартира — совместно нажитое имущество. Вы в браке. Понимаешь? По закону половина твоя. Пусть хоть завещание было. Ты имеешь право!
— Мам, я не буду...
— Будешь! — оборвала она его. — Завтра же пойдёшь к юристу. Я тебе адрес дам. Нормальный мужик, сын моей подруги. Он всё объяснит. Надо срочно действовать, пока она не продала, не переписала.
— Я не хочу с ней судиться...
— Не хочешь! А она уже хочет! Она уже тебя бросила, Антоша. Просто ещё не сказала. А ты сидишь и ждёшь? Нет уж. Мы так не будем.
Зинаида Ивановна подошла к секретеру, достала блокнот, что-то записала.
— Вот. Адрес. Завтра к двум часам. Я уже договорилась. Скажешь — от Зинаиды Ивановны.
Антон взял листок бумаги. Посмотрел на адрес — улица Маросейка. Далеко от их района.
— Я подумаю...
— Не думай! Делай! — Мать проводила его до двери, обняла. — Ты мой сын. Я тебя не дам в обиду. Никому.
Когда Антон вернулся домой, в квартире было темно и тихо. Лариса спала. Или делала вид, что спит. Он разделся, лег на диван в зале. Потолок над головой казался чужим. Всё казалось чужим.
Завтра ей к нотариусу. Ему — к юристу.
Как же всё быстро рухнуло. Одно наследство — и двадцать три года вместе будто и не было.
Антон закрыл глаза. И впервые за много лет подумал: а может, и правда не было? Может, они просто шли рядом, но никогда — вместе?
Утром Лариса ушла, не попрощавшись. Хлопнула дверью — и всё. Антон лежал на диване, смотрел в потолок и слушал, как стучит его сердце. Ровно. Спокойно. Будто ничего особенного не происходит.
В девять позвонила мать.
— Ну что? Готов? К двум не опаздывай. Юрист ждёт.
— Мам, я не знаю...
— Антон! — голос Зинаиды Ивановны стал злым. — Ты мужчина или тряпка? Она тебя использовала двадцать три года! Жила в твоей квартире, на твои деньги!
— На какие деньги, мама? Мы оба работали...
— Не спорь со мной! К двум часам будь на Маросейке. Я за тебя деньги заплатила — триста рублей консультация. Не позорь меня.
Антон положил трубку и поднялся с дивана. Прошёл на кухню, включил чайник. В окно было видно, как во дворе сосед Олег возится с машиной — старенькая «десятка», вечно у него что-то ломается.
Олег. Точно. Он же юристом когда-то работал.
Антон оделся и спустился вниз. Морозило. Ноябрь выдался злым в этом году — снег ещё не лег, но холод уже въелся в кости.
— Олег! — окликнул он соседа.
Тот вылез из-под капота, вытер руки о тряпку.
— О, Антон! Чего встал так рано? Выходной же.
— Спросить хотел... Ты ведь в юридической конторе работал?
— Ну, работал. Лет пять назад. Потом в охрану перешёл — денег больше. А что?
Антон помялся. Рассказывать соседу про свои проблемы? Но кому ещё...
— Да тут... Жене наследство досталось. Квартира. И она... В общем, мать меня к юристу отправляет. Говорит, половина моя должна быть.
Олег засмеялся. Громко, от души.
— Зинаида Ивановна опять за своё? Слушай, Антон, скажу тебе как юрист — никакой половины у тебя не будет.
— Почему? Мы же в браке...
— Наследство — это не совместно нажитое имущество. — Олег закрыл капот, прислонился к машине. — Это её личная собственность. По закону. Хоть в браке, хоть нет. Завещано лично ей — значит, её. Точка.
Антон почувствовал одновременно облегчение и странную пустоту.
— То есть мать зря меня посылает?
— Зря. Разве что ты развестись собрался и делить. Но это другая история. А так — не морочь голову. И... — Олег помолчал, посмотрел на Антона внимательно. — Слушай, не моё дело, конечно. Но твоя Лариса... Она ведь хорошая баба. Работящая. Терпеливая. А Зинаида Ивановна... Сам знаешь.
— Что знаю?
— Ну что она человека задавить может. Я вас всех вижу с балкона. Как она к вам каждый день ходит. Как Лариска твоя морщится, а молчит. Двадцать три года молчала. А теперь вот возможность появилась — и она взорвалась. Нормально же.
Антон стоял и молчал. Потому что правда. Всё правда.
— Спасибо, Олег.
— Да не за что. Езжай домой. Поговори с женой. По-человечески. Без матери.
Антон вернулся в квартиру, налил себе чаю и сел у окна. Думал. Про двадцать три года. Про мать. Про Ларису. Про себя.
В час дня позвонила Зинаида Ивановна.
— Ну что, выехал? Через полчаса у юриста будешь?
— Мам, я не поеду.
Тишина. Долгая. Тяжёлая.
— Что значит — не поедешь?
— Значит, не поеду. Это Ларисина квартира. По закону. По справедливости. Тётя ей завещала, не мне.
— Антон! Ты понимаешь, что она тебя бросит?
— Может, и бросит. Это её право.
— Право! — Зинаида Ивановна задохнулась от возмущения. — Я тебя растила! Я тебе всю жизнь отдала! А ты теперь из-за этой...
— Мам, всё, хватит уже!
— Не смей! Антон, я тебе не дам...
Он положил трубку. И выключил телефон.
Лариса вернулась в шестом часу. Усталая. Бледная. Села на кухне, сбросила туфли.
— Документы подала, — сказала она тихо. — Через месяц оформление закончится.
Антон поставил перед ней чай. Сел напротив.
— Лар...
— Не надо. Знаю, что ты хочешь сказать. Твоя мать уже звонила. Три раза. Кричала, что я тебя обманываю, что квартира общая должна быть.
— Я ей сказал, что не пойду к юристу.
Лариса подняла глаза. Удивлённо.
— Правда?
— Правда. Это твоя квартира. Твоё наследство. Я не имею права...
— Антон, — перебила его Лариса. — Мне сегодня нотариус кое-что рассказал. Про тётю Соню.
Она помолчала, покрутила кружку в руках.
— Оказывается, она не всегда одна жила. У неё был муж. Давно. Сорок лет назад. Они молодыми поженились, любили друг друга. Но свекровь... Его мать их извела. Постоянно приходила, указывала, контролировала. Тётя Соня терпела, терпела, а потом не выдержала. Ушла. Развелась.
Антон молчал.
— И всю жизнь потом одна прожила. Всю жизнь, Антон. Она мне про него рассказывала иногда. Говорила: «Ларочка, не допусти, чтобы чужой человек разрушил твою семью. Даже если это родная мать». Я тогда не понимала. А теперь...
Лариса встала, подошла к окну. За окном темнело.
— Я не хочу быть как тётя Соня. Одинокой. Озлобленной. Но я и не могу больше так жить. Не могу.
— Что ты хочешь? — спросил Антон тихо.
— Я хочу, чтобы мы были вдвоём. Ты и я. Без твоей матери. Без её советов, без её контроля, без её... — Лариса сжала кулаки. — Я хочу свою жизнь. Нашу жизнь.
— А квартира?
— Квартиру я продам. И мы купим другую. Вместе. На эти деньги. Подальше отсюда. Может, вообще в другом районе. Или в другом городе. Начнём заново.
Антон встал, подошёл к ней. Обнял осторожно, будто боялся, что она исчезнет.
— А как же мама?
— Твоя мама — взрослый человек. У неё своя жизнь. Пенсия у неё есть, квартира. Пусть живёт. Но не с нами. Не в нашей жизни.
Они стояли обнявшись, и Антон вдруг понял — впервые за двадцать три года он выбирает не мать. Он выбирает жену.
Через два дня случилось то, чего никто не ожидал.
Антон пришёл к матери. Сел за кухонный стол — тот самый, где провёл всё детство — и сказал:
— Мам, мы переезжаем.
Зинаида Ивановна замерла с половником в руках.
— Куда переезжаете?
— Лариса продаёт квартиру тёти Сони. Мы купим другую. Двушку. На Юго-Западной. Видели объявление.
— И что, я вам теперь не нужна?
— Нужна, мам. Но... Мы будем жить отдельно. Совсем отдельно. Ты будешь приходить в гости. По приглашению. А не каждый день. И не с ключами.
Зинаида Ивановна опустилась на стул. Лицо её стало серым.
— Это она тебе внушила. Эта... Она тебя настроила против меня!
— Нет, мам. Я сам понял. Поздно, но понял. Ты меня растила, я тебе благодарен. Но у меня своя семья. И я выбираю её.
— Значит, предаёшь. Родную мать предаёшь ради какой-то...
— Мам, — перебил Антон. — Если ты ещё раз назовёшь Ларису «какой-то», мы вообще перестанем общаться. Это моя жена. Мать моей дочери. Человек, с которым я двадцать три года прожил. И я её люблю.
Впервые за много лет он сказал это вслух. И понял, что это правда.
Зинаида Ивановна молчала. Потом вдруг заплакала — беззвучно, страшно.
— Я всю жизнь тебе посвятила... После того как отец ушёл, я для тебя жила...
— Я знаю, мам. И я не бросаю тебя. Я просто хочу жить свою жизнь. С женой. Понимаешь?
Она не ответила. Антон встал, поцеловал её в макушку и ушёл.
А ещё через неделю произошло то, что перевернуло всё окончательно.
Лариса пришла домой бледная, села на диван и долго молчала. Антон забеспокоился:
— Что случилось?
— Нотариус звонил. — Голос у неё был странный, далёкий. — Оказывается, тётя Соня оставила ещё одно письмо. Нотариусу велела отдать только после того, как я все документы подпишу.
Она достала из сумки конверт. Потёртый, старый.
— Там... Там про моего отца написано.
Антон сел рядом.
— И что?
Лариса развернула письмо. Руки у неё дрожали.
— Оказывается, отец мой не алкоголиком был. Он просто... уставший. Измученный. Потому что его мать — моя бабка — была точно такая же, как Зинаида Ивановна. Она его контролировала всю жизнь. А когда он женился на маме, она им житья не давала. Папа пил, чтобы забыться. А потом умер. В сорок два года. От инфаркта.
Она подняла глаза на Антона.
— Тётя Соня написала: «Не дай свекрови убить твоего мужа. Не дай ему стать таким, как мой брат. Спаси его. И себя спаси».
Они сидели молча. За окном падал первый снег.
— Значит, она всё знала, — сказал наконец Антон. — Всё понимала.
— Да. — Лариса вытерла слёзы. — И специально мне эту квартиру оставила. Чтобы я смогла... вырваться. Чтобы мы смогли.
Через месяц они переехали. Двухкомнатная квартира на Юго-Западной — светлая, с большими окнами, с видом не на гаражи, а на парк. Новая жизнь.
Зинаида Ивановна не помогала. Не приходила. Обиделась. Звонила только раз в неделю — коротко, сухо.
А потом случилось то, чего Антон никак не ожидал.
Мать позвонила в субботу утром и попросила:
— Можно я к вам приеду?
Приехала аккуратно причёсанная, с тортом в руках.
— Это вам... На новоселье.
Лариса приняла торт, поставила чайник. Сели втроём на кухне — в новой квартире, за новым столом.
— Я тут подумала, — начала Зинаида Ивановна, не глядя на них. — Может, я и правда... Может, слишком много о себе думала. Что только я знаю, как надо.
Антон и Лариса переглянулись.
— Соседка мне книжку дала. Про отношения, про семью. Там написано, что взрослые дети должны жить отдельно. Что это нормально. — Зинаида Ивановна вздохнула. — Я-то думала, что помогаю. А получается...
— Получается, мы двадцать три года боялись вам сказать правду, — тихо сказала Лариса. — Потому что вы не слушали.
— Я слушаю. Сейчас. — Мать подняла глаза. — Скажите, что надо делать. Чтобы... чтобы не потерять вас совсем.
И Антон вдруг увидел в её глазах не ту железную Зинаиду Ивановну, которая всю жизнь всем командовала. А обычную старую женщину, которая боится одиночества.
— Приезжайте в гости, — сказала Лариса. — По воскресеньям. Мы будем рады. Но без указаний. Просто так. Как бабушка к детям.
— И без ключей, — добавил Антон.
Зинаида Ивановна кивнула. Согласилась.
Вечером, когда мать уехала, Антон и Лариса сидели на балконе. Внизу шумел парк, горели фонари.
— Думаешь, она изменится? — спросил Антон.
— Не знаю. — Лариса прислонилась к его плечу. — Но мы-то точно изменились. И это главное.
— Тётя Соня знала, что делала.
— Да. Она спасла нас. Своим наследством.
Они сидели вдвоём — без свекрови, без претензий, без старых обид. И впервые за двадцать три года Антон почувствовал: вот она, его семья. Настоящая. Не та, из которой он вырос. А та, которую он выбрал сам.
Тётя Соня дала им не квартиру. Она дала им свободу. И второй шанс.
А это дороже любого наследства.