Солнце, проделав свой долгий, нелегкий путь, устало клонилось к закату, окрашивая вершины древнего Эльбруса в нежный, розовый цвет. Дед Яша сидел на завалинке, и раскосыми подслеповатыми глазами смотрел в пустоту. Его жизненный метроном давно отстучал девяносто, и он равнодушно ждал, когда Великий Будда примет к себе его грешную душу. Свою первую и единственную любовь, опору, и верную жену Варю он похоронил лет уж двадцать тому назад. Его единственный сын сгинул в афганском плену, так и не успев подарить ему внуков, и он остался на этом свете одиноким как перст.
*****
Станица давно уже превратилась в крупный районный центр. А бобыль, дед Яша оказался на его окраине, в чистой, уютной хатке со странной, высокой, с покатыми вогнутыми боками, крышей, которую сам и построил в далёком сорок восьмом. «Устал я жить. Как же я устал», - с тоской думал старик, - «сколько прожито-пережито, и вот стою у края, а впереди пустота. Кому нужен, одинокий немощный старец? Так, местная достопримечательность, пыльный, музейный экспонат, визитная карточка станицы. И богу не нужен, и земля уже держать не хочет, и схоронить будет некому. Куда ни кинь, всюду клин».
- Дедуля! Вам плохо? – Кто-то потрепал его по плечу. Дед Яша встрепенулся, и посмотрел слезящимися глазами на говорившего молодого парня в черкеске, папахе и с кинжалом на поясе.
- Да нет, мир черовек, всё в порядке, Это я так, придремар по-стариковски. Иди себе с богом. Спасибо. За долгую жизнь он так и не научился произносить звук «л».
Подошла бойкая, розовощекая соседка Лизавета, потомственная казачка в десятом поколении.
– Дядь Яша, ты чего это пригорюнился? Может, кушать хочешь? А ну, пойдем ко мне, борщечком тебя накормлю, только что сварила, с пылу-жару! Наваристый! Вкууусныыый!
- Спасибо, Ризонька, сыт я. Воздухом подышать выпорз, старая разварина, засидерся я в хате.
- Ну, смотри, проголодаешься, милости прошу.
«Есть ещё неравнодушные люди», - с теплотой подумал старик. – «Вот хоть казачок с кинжалом…» - и он с дрожью вспомнил свой танто– самурайский ритуальный нож. Скосил глаза на исчезающего в сумерках заснеженного исполина, похожего на далекую Фудзияму, и из глубин памяти полезли таившиеся много лет воспоминания.
*****
Этот день стал его вторым днем рождения, и запомнился на всю жизнь. Пятое сентября сорок пятого года. Манчжурия. Военный аэродром Квантунской армии под Мукденом. Перед длинной шеренгой готовых к взлету тяжелых истребителей-штурмовиков «Кавасаки Ki 102», застыл строй пилотов Императорских армейских ВВС в полном составе. И что-то в этом строе было не так. Опытным взглядом можно было заметить за спинами летчиков отсутствие парашютов.
*****
Выходец из древнего клана самураев, юноша двадцати четырех лет, которому пророчили блестящее будущее, лейтенант Йошито Минамото, вытянувшись в струнку, слушал нервно расхаживающего вдоль строя командира полка, майора Канагаву. Несвойственным ему голосом, жестикулируя руками, с нотками пафосной истерии, он витиевато зачитывал боевой приказ. «Доблестные воины страны Ниппон! Наш божественный Тэнно доверил вам важную миссию - любой ценой уничтожить вражескую группировку в районе переправы через реку Сунгари! Он верит, что ваша отвага, ваш самурайский дух, не позволят русским и китайским сапогам топтать священную землю, отвоёванную у врага, и политую кровью ваших братьев! Банзай!
Пока Минамото получал полетную карту, в голове подспудно шевелилась неприятная, назойливая мысль – «Что-то идет неправильно. Почему, обычно спокойный, рассудительный командир, такой взвинченный? Зачем поднимать в воздух целый полк, что бы уничтожить наземную группировку вместе с переправой, в конце войны абсолютно бесполезной? И, как вообще, её уничтожать тремя авиапушками и пулемётом, не имея на борту ни одной авиабомбы? По обе стороны реки только русские! Абсурд! И где, наконец, бомбардировщики?»
Но, думать, занятие не для самурая. Его дело беспрекословно выполнить приказ и вернуться на аэродром, или погибнуть во имя божественного императора. Плен исключался. Этот позорный поступок никогда и ни кем обсуждению не подлежал. На этот случай есть кодекс чести самурая Бусидо с ритуалом сэппуку.
Кавасаки, взревев мощными моторами, сорвался с места, и набирая скорость, помчался по взлетной полосе.
*****
Внизу проплывала замутненная редкими клочьями облаков, лесостепь, перемежающаяся брошенными земельными угодьями, редкие зеркальца небольших озёр и змейки сверкающих в лучах заходящего солнца, речушек. Отсюда, сверху, ничто не напоминало о прокатившемся здесь смертельном урагане войны. В задней кабине клевал носом расслабившийся хвостовой стрелок, капрал Такэда. Чего бояться, когда слева, справа, внизу и вверху, покачивая крыльями, плывут десятки вооруженных до зубов, бронированных ангелов смерти?
Лейтенант Минамото, отгоняя назойливые, и вредные в данной ситуации мысли, внимательно осматривал воздух и ландшафт, проплывающий под крыльями его самолета. Но, одна мысль все никак не выходила из головы. – «А что станет с моей милой, юной женой Ёсико, и моим ещё не родившимся будущим наследником, если мне суждено погибнуть? Ну, что же, значит, так предначертано самим Буддой, и в памяти их навсегда поселится гордость за мужа и отца, погибшего во имя великой империи».
Зашипела рация. Сквозь помехи послышался голос майора Канагавы:
– Внимание всем! Слушать мою команду! До цели тридцать километров! Перестраиваемся поэкадрильно в цепь, снижемся до «бреющего» и по моей команде начинаем атаку! Банзай! Внизу, с бешеной скоростью проносилось смазанное зеленое полотно. Минамото напрягся, высматривая цель. Палец лежал на блоке управления огнем.
*****
Совершенно неожиданно, «зеленка» расцвела тюльпанами множества вспышек. Стреляли отовсюду. Лаяли счетверенные зенитные установки, стрекотали шестиствольные автоматы и простые бойцы, с колена поливали их из ручных пулеметов. Такой плотности огня лейтенант Минамото никогда не видел. И это было страшно. По- настоящему страшно. Рой пуль и снарядов буквально пронизывал воздух вокруг. Неожиданно, впереди вспух огненный шар. По сторонам, как в замедленном кино, разлетались обломки того, что еще секунду назад было грозной боевой машиной майора Канагавы. Лейтенант еле успел увернуться, и нажал спуск всех трех пушек. Самолет затрясся мелкой дрожью, выпуская в длинной очереди весь боекомплект. В эту секунду самолет сильно тряхнуло, и Минамото увидел, как бешено крутящийся диск правого воздушного винта, сорвав капот, куда-то мгновенно исчез, обнажив искалеченный двигатель. В фонарь кабины ударила струя горячего масла. Самолет вильнул, резко теряя высоту. Следующий толчок отозвался болью в груди, и онемела нога. Левый двигатель чихал и надсадно кашлял. Земля стремительно приближалась. Видимость была нулевой. Минамото судорожно рванул фонарь, и он к великому счастью, неожиданно легко открылся. Лейтенант потянул штурвал на себя. Его израненный Кавасаки, вспарывая брюхом сырую землю вырывая с корнем кусты, проскрежетал рваным металлом пару сотен метров, и, задрав отломившийся киль, замер. Всё тело пронзила резкая, ослепляющая боль.
*****
С трудом, слабеющей рукой, он отстегнул привязные ремни и увидел на куртке ниже ключицы лопающиеся кровяные пузыри. Собрав последние силы, перевалился через борт, и кулем вывалился наружу. Фонаря задней кабины вместе с пулеметом не было. По борту остались только уродливые, рваные края обшивки. Пламени не было. «Плен?! – пронзила холодящая сердце мысль, - Нет! Только не это! Говорили, что русские добивают раненых лопатами, а пленных закапывают живьем, чтобы не жечь патроны». Слабеющей рукой, лейтенант нащупал висящий за кобурой танте, и дрожащими пальцами пытался расстегнуть молнию летной куртки. О пистолете он даже не думал. Он – самурай! И единственная, достойная смерть для него – харакири. Только она искупит вину, и не покроет позором славную семью Минамото! И в этот момент что-то тяжелое навалилось сверху, и вывернув ему руку вырвало клинок.
*****
- Ну, ну, ну! – послышался глухой бас. - Эт, ты, паря брось! Ишь, чего удумал, пузо вспарывать! Оно тебе надо? Жить надоело? Ты ж, считай, заново родился! Война ж, три дня как закончилась. Сдулся ваш микадо, капитулировал! А вы куда лезли-то, как быки ошалелые на ...елку Зорьку? Чего вам неймется?
Из всего сказанного, лейтенант понял только два слова – «капитулировал» и «микадо». Мозг пронзила жуткая в своей очевидности мысль: «Значит, какой-то фанатик, в припадке необузданной, слепой ярости, отуманенный дикой ненавистью, одним мановением руки послал на бессмысленную смерть сто двадцать молодых, полных сил и надежд на будущее человек, после капитуляции!» - это было выше его понимания. Перед глазами поплыли радужные круги, и лейтенант потерял сознание.
Молоденький солдатик, глядя на пожилого старшину, прошедшего свой тяжелый боевой путь от стен Москвы до Берлина и Манчжурии, произнес:- Гляди, Кондратич, кажись, сомлел наш япошка! Может, кокнем его, и вся недолга, чего с ним валандаться? Один черт, вражина он.
-Молодой, ты, Петька, зеленый, как стручок гороховый, жизни не нюхал, а такой кровожадный! За что ж его кокать? Нету больше войны, а он, какой ни есть, а всё ж человек, да еще и раненый. И пацан совсем, вот как ты. А ну, как тебя раненого стали бы кокать?
- Да неее, Кондратич, не со зла это я, тащить на горбу его, желания нет.
Есть, нету, а тащить будем. До медсанбата донесем, а там пусть начальство думает. На то им погоны, и головы дадены. А то окочурится парень. Вишь, в груди дырка, и в ноге осколок. Давай пакет, бинтовать буду. А ты, пойди, загляни во вторую кабину, может и там кто есть. Петька проворно вскарабкался на порванный фюзеляж, и тут же сполз вниз. Его вырвало: - Кондратич! – сиплым голосом выдавил из себя Петька, - там… там их два. Не, один он, его два! Порвало его пополам!
- Да ладно. Иди сюда. Это я старый дурень не сообразил. Не надо бы тебе такое смотреть. И он в сердцах швырнул ритуальный нож в кусты.
Уважаемые читатели!Читайте, оценивайте, делитесь прочитанным рассказом со своими друзьями и знакомыми ). Только от Вас зависит быть или не быть каналу.
Новые рассказы на канале: