Этот год стал переломным - и для страны, и лично для Юрия Соловьева. Все изменилось.
Я многое понял
Я продолжал ходить в клинику, вести больных, оперировать, но ситyация и настроение мои явно изменились.
В тот год я по-настоящему узнал, что такое клиническая медицина. Увидел реальные страдания людей. Понял, что зубная боль - пустяки по сравнении с болью ушной, когда голова просто раскалывается. Пережил смерть больного на операционном столе от анафилактического шока прямо после первой инъекции новокаина. Но еще я убедился, что мои усилия во многих случаях возымели результат, порадовался выздоровлению людей.
Траур и кощунственные мысли
И вот примерно через месяц после ареста Преображенского, 5 мapта 1953 года, умер Сталин. Что тут было! Помню, дома, в нашей коммунальной квартире на Грановского, после утреннего сообщения о смерти вождя наступил настоящий траур. Женщины рыдали в голос. Вставал вопрос: как страна будет дальше жить? И все это на полном серьезе. Ведь столько лет со всех сторон было только и слышно: отец, вождь, учитель, друг, гений. Конечно, после этого считали, что без него все рухнет.
По всей стране в тот же день прошли траурные митинги. Нас собрали во дворе 1-й Градской больницы перед главным корпусом. Первым выступал главный врач Лев Иванович Чернышев. Пожилой седой мужик от слез не мог говорить, стоял и всхлипывал перед микрофоном, как будто у него только что умерли собственные родители и дети. Вот здесь у меня, наверное, в первый раз закралось чувство о противоестественности такой бурной реакции. Правда, я себя за это укорил и постарался прогнать кощунственные мысли.
Еле выбрался
Более того, когда тело поместили в Колонный зал Дома Союзов, я предпринял попытку туда проникнуть, чтобы попрощаться с вождем. Не помню, как я добрался до Лубянки, (кажется, со стороны проезда Серова, от Политехнического музея), но дальше, на Кузнецкий Мост, пройти можно было, только прорвав оцепление и преодолев препятствие из грузовиков, стоявших поперек площади, напротив клуба НКВД.
Сзади напирала совершенно обезумевшая толпа, которая рвалась проститься с вождем. Меня стали прижимать к грузовикам. Я понимал, что уже не могу дышать, но не осознавал, что могут задавить до смерти. И только, когда кто-то закричал нечеловеческим голосом, до меня дошло, что я уже и кричать не могу.
Я упал на асфальт и полез под грузовик. Выкатился с другой стороны, потеряв одну галошу, и стал уходить по улице Дзержинского (Большая Лубянка) подальше от центра. Переулками добрался до Солянки, отсиделся немного у дяди Володи и огородами отправился к себе, на улицу Грановского.
Накануне дня похорон мы с мамой и Женей предприняли еще одну «организованную» попытку пройти в Колонный зал. Встали в очередь у Курского вокзала, двигались в ней полдня, но когда дошли до Каретного ряда, доступ в Колонный зал прекратили, и нам было приказано расходиться по домам.
Таинственная секретная работа
В марте в институте прошло предварительное распределение. Меня, как рекомендованного врагом народа, из аспирантуры, конечно, выкинули. Однажды группу студентов, в том числе и меня с женой, пригласили в Мраморный зал, где обычно заседал ученый совет. Там нам раздали многостраничные анкеты, на основании которых нас должны были направить на какую-то секретную работу.
Никто толком не знал, что это такое. Но судя по тому, как быстро из зала отвалила наша курсовая «головка» (парторги, комсорги и прочие общественные функционеры), я понял - будущая работа не сахар. Кто-то пустил слух, что нам предстоит медицинское обслуживание лагерей с заключенными. На официальном распределении выяснилось: нас направляют в распоряжение 3-го Главного управления Минздрава Союза. Что это значило, мы тоже не знали.
В Филатовской больнице
Я прошел небольшой курс по детской отоларингологии на кафедре в Филатовской больнице. Ею руководил Иван Иванович Щepбатов (личный отоларинголог Берии). Он же заканчивал нам читать курс лекций. При этом было категорически запрещено готовиться к экзаменам по учебнику, написанному "врачами-отравителями". Все нужно было запоминать и отвечать по лекциям Щербатова, у которого своего учебника тогда еще не было. Но сам Щербатов как специалист мне понравился.
Возвращение
Как-то в начале мая, перед самыми государственными экзаменами, я в поликлинике делал операцию резекции искривленной носовой перегородки. Оперировал один, рядом никого не было. Вдруг кто-то сзади спрашивает:
- Что вы делаете, доктор Соловьев?
Я оглядываюсь - у меня за спиной стоит Борис Сергеевич Преображенский. Я его не сразу узнал. Потом понял, почему. Он был седой. Оказывается, до ареста он подкрашивал волосы, оставляя седыми только виски. А в тюрьме остриженные волосы отрасли седыми.
Я к нему после операции зашел. Он мне сказал:
- Я только вчера вышел из тюрьмы. У меня семья в Тюмени (семью сразу же после его ареста выслали). Я тобой сейчас заниматься не могу. Пиши любую бумагу насчет работы на кафедре. Я тебе подпишу.
Надежда рухнула
Я сдал госэкзамены, получил диплом с отличием. Единственная проблема возникла на экзамене по биохимии, которую нам читал профессор Семен Яковлевич Капланский. Ему я и сдавал госэкзамен.
В билете был вопрос о гемоглобине. Обладая в то время хорошей зрительной памятью, я легко запоминал сложные, многоцикловые формулы биохимических соединений. Когда я начал отвечать, Капланский, взяв мой листок с тезисами ответа, спросил:
- А это что такое?
- Это формула гема, - ответил я.
Он что-то еще поспрашивал и поставил мне «хорошо». Я, обескураженный, расстроенный вышел в коридор - для получения диплома с отличием все госэкзамены надлежало сдать на «отлично». Теперь из-за этой четверки по биохимии надежда рухнула.
Слишком сложная формула
Вдруг в коридор из Мраморного зала, где шла сдача экзаменов, вышел председатель госкомиссии профессор Дамир Алим Матвеевич и спросил:
- Соловьев, что случилось? Пойдем выяснять с экзаменатором!
Зашли в экзаменационный зал. Дамир спрашивает у Капланского:
Самуил Яковлевич, почему вы поставили ему «хорошо»? Он чего-то не знал? Капланский язвительно ответил:
- Наобоpoт, знал чересчур хорошо. Только списал химическую формулу.
Тут я встрял в профессорский разговор:
- Ничего я не списывал!
Капланский дал мне чистый лист:
- Напиши формулу гема.
Я уверенно нарисовал сложную формулу. Дамир спросил:
- Ну как, правильно?
- А черт ее знает, наверное, правильно, - сказал Капланский. И мне: - Ты что, дурак? Зачем тебе это нужно, раз даже я не знаю, как ее писать?
Вот он и решил, что студент Соловьев такую сложную формулу знать не может и просто нахально ее где-то срисовал. Я его в этом paзубедил, он меня обругал, но оценку переправил на «отлично».
***
Отгуляли на выпускном банкете в ресторане «Метрополь», распрощались с однокурcниками и уехали на дачу в Турист, в деревню Парамоново, где в пятницу 13 июля 1953 года услышали по радио сообщение о том, что «pазоблачен и арестован шпион и наймит империализма, матерый преступник Берия».
Предыдущие воспоминания Юрия Николаевича можно прочитать здесь:
Еще о том же времени: